Он был разведчиком. Григорий Шубин

Речь идет о Георгии Георгиевиче Шубине. Я знал его много лет. Мы были друзьями, и этой дружбой я буду гордиться до конца жизни.

Г.Г. Шубин. Фото автора.

Познакомились, когда Георгий Георгиевич был директором Воронежского заповедника. С переездом его на работу во Владимирские леса мы стали встречаться чаще. Он был дрессировщиком, и я учился у друга понимать сложный и интересный мир жизни четвероногих. Часто и подолгу мы сиживали за столом, и в лесу у костра, колесили на «газике» по лесным дорогам. Собеседником Георгий Георгиевич был отменным, любил во всем точность, о прожитом рассказывал без выдумок и прикрас. Мне казалось: его жизнь я знал, как свою собственную. Родом Шубин из Кирова. Двенадцати лет стал ходить на охоту. Однажды попал в лапы медведю и не погиб потому только, что был хладнокровным — под медведем сумел приподнять ружье и выстрелил зверю в пасть. После этого, истекая кровью, он шел по тайге двадцать четыре версты, и только на пороге дома силы его покинули. В лесном поединке с браконьерами он получил пулю в бедро, а после операции снова пошел по следам браконьеров. Ловил архаров в Китае, ездил в Норвегию за бобрами, был в Турции и Финляндии.

Студентом Шубин ушел добровольцем на фронт. После войны был директором Печоро-Илычского заповедника. С зоологом Кнорре он попытался приручить лосиное стадо. И дело пошло на лад. На лосях уже возили в тайгу провиант охотникам, доили лосей. Научный эксперимент сулил большую хозяйственную выгоду, но, как это часто случалось, хозяйственники как раз и не дали дороги новому делу: «Свиней не знаем как уберечь, а вы тут с лосями…»

На зообазе во Владимирской области Георгий Георгиевич воспитывал и готовил диких животных для съемки в кино. Дело это специфическое, требует точных знаний повадок животных, хладнокровия, мужества. Я с восхищением глядел, как Георгий Георгиевич спокойно заходит в загон к волкам, как водит в лес на прогулку медвежат и лосят. Во время съемок кино он мог подойти и отнять у волков только что убитого ими оленя…

Однажды в газетной заметке я рассказал об этом умении Шубина находить общий язык со зверями и получил неожиданное письмо от генерала. «Не этот ли Шубин был нашим разведчиком?» Далее шел рассказ о фронтовой разведке и о том, какого таланта и мужества был ее командир. «Пришлите, пожалуйста, адрес»,— просил генерал.

Мало ли Шубиных. И мало ли было разведчиков. Я отослал адрес без уверенности, что это тот человек, которого генерал ищет. Я уже забыл о письме, но при встрече Георгий Георгиевич заговорил первым: «Понимаешь, мой генерал отыскался…» «А ты был разведчиком?…» Оказалось, «тот самый Шубин».

Мы собрались к генералу в Москву. Георгий Георгиевич порылся в комоде, и я увидел награды: три ордена боевого Красного знамени, орден Славы и орден Красной Звезды, орден Отечественной войны, четыре медали. Он сознался: «За десять последних лет первый раз надеваю».

В Москве, за Измайловским парком, отыскали квартиру. Двери открыл пожилой человек в пижаме.

—    Шубин!..

Два немолодых уже человека, обнявшись, молчат.

Двадцать лет командир дивизии Алексей Яковлевич Хвостов не видел разведчика…

До утра мы сидим за столом генерала. И потом еще целый день. Двое людей вспоминали…

«На войне разведчик — это солдат самой высокой квалификации. Ему достаются все тяготы солдатской жизни, и во много раз больше, чем остальным,— опасность, риск, ответственность. Не всякий даже очень хороший солдат может быть разведчиком».

«Когда приходило пополнение в часть, командиру разведки давали первому выбрать людей.

—    Кто хочет в разведку?

Из тысячи сотня людей делала шаг вперед. Я говорил с ними и оставлял десять. Из десяти два-три становились разведчиками. Чаще всего это были охотники, умевшие неслышно ходить, умевшие читать следы и карту, стрелявшие хорошо. Это были люди выносливые, неприхотливые. На них было можно во всем положиться».

Разведка была глазами дивизии. Однажды генерал наблюдал линию немецких окопов, удивился: «Февраль месяц. Где это молодцы успели так загореть?» Разведка подтвердила догадку — пришло подкрепление из Италии. Разведка ходила узнавать о продвижении частей, уточняла укрепления обороны, вела счет технике, поступающей на немецкую линию. Разведка ходила на связь с партизанами, водила в тыл к немцам людей. Ходила брать «языка».

Почти каждые десять дней нужен был пленный. На фронте так было: десять дней нет пленного, батальон идет в бой, двадцать дней «языка» нет — полк идет боем захватить пленного. Так важно было знать планы и тайны противника. Полк, где служил Шубин, не ходил брать пленного боем. И по этой причине сколько было солдат в дивизии, столько было и благодарных друзей у разведчиков!

Солдат на первой линии не удивишь смелостью, но даже у них замирало сердце: вот проползли минное поле, сейчас начнется стрельба… Нет, прошли тихо. Шубин не просил прикрывать разведку огнем. Он всегда находил нужную щель в обороне у немцев, выбирал нужный момент. Он уходил ночью, а то вдруг выбирал самую середину дня. Никто не спрашивал: почему так? Шубин делает, значит, так надо.

Дней семь-десять радио в штабе принимало сигналы из немецкого тыла: «Говорю из квадрата тридцать девятого…» Через день: «Говорю из квадрата двадцать четвертого…» Штабу передавалась полная картина расположения немцев. А потом так же тихо, как уходили, разведчики возвращались. И почти всегда приводили пленного, а то и двух-трех. Пленного уводили в штаб, а разведчики, часто не раздеваясь даже, валились спать. Иногда надо было перевязать рану, иногда хоронить товарища. У разведки был строгий закон: как бы далеко ни зашли к немцам в тыл, раненых и убитых не оставлять. Один раз убитого друга сорок километров несли по немецкому тылу, чтобы среди своих схоронить с почестями. Этот суровый закон воспитывал дух товарищества. Каждый в разведке знал: «Друзья не оставят, что бы со мной ни случилось».

Их было двадцать восемь. Потом Шубин стал командиром разведки дивизии. Их стало пятьдесят два. Это были очень смелые люди, но это были не безрассудные храбрецы. «Я всегда говорил: задача состоит из двух половинок. Первое — выполнить задачу. Второе — вернуться живыми». На войне было принято: если пленный достался ценой потери пяти человек — разведка работала хорошо. Разведка Шубина почти не имела потерь. На фронте под Полоцком разведка привела из немецкого тыла двадцать четыре пленных и потеряла своих пять человек. «Мы очень хорошо понимали друг друга. Я еще только подумаю, а ребята уже знают, что надо делать».

«Переходили фронт без погон, без знаков отличия, без документов. В мешках карта, радиостанция и оружие. Беспрерывное напряжение. Костер нельзя разложить. Нельзя кашлянуть, сучок под ногой не должен хрустнуть, курить нельзя, спать нельзя. По восемь часов случалось лежать в снегу без движения у дороги, по которой шли фашистские танки, автомобили, солдаты. Однажды замерзли до крайности. Решили ползти к деревне… Первая хата. Дым из трубы. По чердачной лестнице быстро забрались под крышу, прислушались — в избе говорят. Еще прислушались — чужая речь. От холода зуб на зуб не попадает. Сбились в кучу возле трубы. Ребята тут же уснули. Я стоял на коленях с гранатами и толкал в бок ребят, когда начинали храпеть. Под утро спустились и ушли в лес. Очень морозная ночь была, градусов тридцать. Помню, когда уходили, посреди села занялся пожар и кто-то кричал так, что у меня защемило сердце… Мы часто видели зверства фашистов. Стиснув зубы, шли мимо — нельзя было ничем себя обнаружить».

«Шубин начал войну добровольцем-студентом. С пятьдесят первой дивизией Прибалтийского фронта вошел в Пруссию, ходил в разведку в район Кенигсберга. Начал войну рядовым, закончил офицером-коммунистом. Сорок четыре раза Шубин переходил линию фронта и сорок четыре раза возвращался обратно. Кто воевал, знает, что это значит…»

На столе пожелтевшие фотографии, карты, фронтовые газеты. Заголовок во всю страницу: «Учиться у разведчиков Шубина». Стихи о разведчиках, портрет Шубина… Во всех подробностях помню я эту встречу. Георгия Георгиевича уже нет, нет уже и генерала Хвостова. Время неумолимо, все меньше и меньше становится среди нас тех, кто прошел войну. И тем дороже память о всем, что эти люди нам рассказали.

Вот несколько эпизодов из жизни фронтовой разведки. Я записал их у Шубина в доме и во время встречи его с генералом.

ПОДМОСКОВНАЯ ВСТРЕЧА

«После войны, в сорок шестом году, поехал я с приятелем на охоту. На станции Тучкове вышли из поезда. Стоим, ждем, когда колонна пленных пройдет (они там кирпичный завод строили), гляжу — здоровенный немец выскочил и бежит ко мне, руками размахивает.

—    Геноссе, спасибо, спасибо! — Кинулся обнимать.

И я тоже, представьте, узнал немца. В сорок третьем году, в феврале, как раз в канун Дня Красной Армии, на нейтральной полосе, посреди замерзших болот носом к носу столкнулись мы с фашистской разведкой. Мы — в снег, и они — в снег. Такие случаи бывали и раньше. Бывало, без выстрела расходились, а тут очень нужен был пленный, было даже объявлено: «За пленного — месячный отпуск домой». И немцы тоже, видно, решили не отходить. Я успел заметить: качнулась елка. В оптический прицел вижу: автомат поднимается из-за веток. Я выстрелил первым. Четверо немцев кинулись убегать. А один, здоровенный, спотыкаясь, идет к убитому — автомат в сторону, гранаты в снег уронил. Мой связной, Шурик Андреев, подскочил: «Хенде хох!» А немец — ноль внимания, упал на колени возле убитого, плачет.

Оказалось, под пулю попал сам начальник разведки.

—    Мой земляк. Мой земляк… Мне жизнь два раза спасал…

«Тебя,— думаю,— спасал, а меня бы срезал, опоздай я на две секунды». Вынул из кобуры большой, пятнадцатизарядный браунинг с красным рубином на рукоятке. Забрал документы. Пленному, как обычно, сказал: «Ну вот, для тебя война кончилась…» К фашистам жалости не было. Но пленных я запрещал пальцем тронуть. Этот пленный, надо сказать, много ценного рассказал. Я с Шуриком Андреевым на месяц в Москву с фронта ездил. А немец, видно, хорошо запомнил слова: «Теперь жить будешь…» — через три года узнал. Хорошо по-русски говорить научился. Постояли мы с ним минут пять, покурили. Наверное, он и сейчас жив, нестарый был немец».

АРКАДИЙ ЛАПШИН

Старая фотография. У бревенчатой избы стоят и сидят двадцать пять человек. Совсем молодые ребята. Генерал вручил им награды и присел вместе с ними на память сфотографироваться. Рядом с генералом — Шубин, он только что получил орден Славы. Тут же сидит корреспондент фронтовой газеты. На фотографии — генеральская надпись «Мои любимые разведчики».

В какой-то день затишья при наступлении сделана фотография. Шубин глядит на нее:

«Аркаша Лапшин… Почему-то он в валенках. Мы в сапогах, а он в валенках. Это было весной. Он тогда чуть опоздал. Мы просили фотографа без него не снимать. Он прибежал и встал с краю. А через пять дней его уже не было — на войне не знаешь, что с тобой будет завтра.

Аркаша был моим другом. Мы вместе и домой ездили с фронта в месячный отпуск. Он ездил в Горький. Не помню, сколько раз мы лежали рядом у фашистов в тылу. Смелый он был человек: раз! — и я уже вижу: прыгнул на плечи — уже есть пленный. Сколько душевных разговоров было в землянке! Ночь. Постреливают. В землянке с потолка земля сыплется. А разговор о том, как после войны жить будем. «В гости ездить будем друг к другу. Я,— говорит,— тебя по Волге до самой Астрахани провезу». Любил Волгу. Я стал командиром дивизионной разведки, а он вместо меня полковой разведкой остался командовать. Я не видел, как он погиб. Рассказывают: «Бросился вытаскивать раненого, а «фердинанд» со злости, наверное, бил по людям прямой наводкой. Нечего даже было похоронить… В тот же день пришло письмо от жены. Мы не знали, что делать с этим письмом… Настоящий был человек. О таких обязательно надо помнить. Заметку так и назвать надо: «Аркадий Лапшин». Вот он стоит, крайний. Все в сапогах, а он в валенках…»

«И О НЕМ НАПИШИ…»

«И еще об одном обязательно напиши. Миша Шмелев. Его тоже в живых нет. И может быть, кроме нас, некому и вспомнить этого человека. В нашу часть он пришел из тюрьмы. Я его под свою ответственность взял — понравился он мне чем-то с первого раза. Прямой человек был. Пригляделся к нему и стал брать на задания. Многие, наверное, поговорку военную знают: «С этим я пошел бы в разведку». Так вот, это был парень, с которым можно было ходить в разведку. В Белоруссии, помню, представил его к награде. Гляжу, из штаба капитан приезжает: «Ты что, у него же судимость!» «Ну,— говорю,— надо судимость снять». Приезжает трибунал снимать с парня судимость. Накрыли в землянке стол красной материей.

—    За что судились?
—    Воровал.
—    Так-так… Ну, а до этого где работали?
—    Сидел.
—    За что?
—    Воровал
—    Ну, а до этого? — с надеждой спрашивает полковник, член трибунала.
—    Сидел…

Я в уголке прижался ни живой ни мертвый. Учил же чертова сына, как надо сказать! Нет, всю правду выложил. Сам сидит как в воду опущенный. Немножко глуховат был, переспрашивает. Ну, разобрался, в общем, трибунал. Детдомовский парень, воспитание прошел на базаре. Я за него поручился. Сказал, что фашистов он ненавидит, воюет хорошо. Думаю, и после войны хорошим человеком будет. Он в ту ночь постучался ко мне в землянку и плакал: «Скажи, командир, ты правда веришь, что буду хорошим человеком после войны?..» Убило его. Осколок в спину попал. Запиши: Михаил Шмелев из Саратова…»

СОРОК ЧЕТВЕРТЫЙ ДЕНЬ

«Вот поглядите на карту. Треугольник Оболь — Полоцк — Дрисса. Этот лесной район Белоруссии во время войны в тылу у немцев контролировали партизаны. Тут была Советская власть. Большой кусок земли — семнадцать административных районов были бельмом для немцев. Когда подошел фронт, фашисты решили разделаться с партизанами. Должен сказать: несладко пришлось людям а этом «котле». Немцы двинули танки, самолеты и артиллерию. Я пошел к партизанам с секретным пакетом и понес им питание к радиостанции. И как раз угодил в самый «котел». Все сделал. Уходить надо. А уходить некуда. Со всех сторон плотное окружение. Девушка-латышка повела нас на запад. Перешли Двину, кое-как из «котла» выбрались. Своим сообщить ничего не можем — рация вышла из строя. Продуктов нет. Ели мелкую, с орех, «бульбочку». Оборвались. Опухли. На сорок третий день без карты, кружными путями, через болота вышли, наконец, к линии фронта. Обрадовались огням, пулеметной стрельбе. Ну, думаем, теперь дома. Благополучно миновали немецкую линию, миновали и свои окопы. Обнимаемся с солдатами. Оказывается, вышли мы на линию соседней с нами армии. К штабу идем — и вдруг команда:

—    Сдать оружие! Раздеться до белья!
—    Товарищи, мы же свои!
—    Брянский волк тебе товарищ…

Командует молодой капитан, в разговоре упоминается слово «власовцы».

—    Капитан, я — Шубин, разведчик.
—    Гм… Шубин. Шубина я лично знаю. Под кого маскируется…

Нас втолкнули в холодный сарай. Опухшие, голодные, в одном белье, прижались друг к другу двадцать шесть человек — моя разведка. В щелку видно луну, часовой ходит, ледок у него хрустит под ногами. Ребята уснули. Я не сплю. «Расстреляют утром…» Зову часового.

—    Слушай, утром нас расстреляют, но мы же не власовцы. Мы разведчики из соседней дивизии. Сходи в штаб, скажи, пусть по радио свяжутся.
—    Хорошо. Я сейчас сменяюсь. У меня ребята знакомые в связи.

Через пару часов приходит.

—    Связывались. Так ответили: действительно, разведка пропала, и вас считают погибшими. Завтра приедут опознавать.

Прикидываю: приедут вечером. А утром капитан отведет нас к оврагу…

—    Слушай, сходи еще, пусть сообщат: надо немедленно приезжать.

Я прижался к ребятам и тоже уснул. Проснулся от яркого света и голоса:

—    Кто Шубиным назвался?!

В дверях стоит начальник нашей разведки полковник Быков. У сарая его машина. Не могу слова сказать, шатаясь, иду навстречу к нему и вижу: полковник не узнает.

—    Полковник, это же я, полковник!..

Бросился, обнимает. Всех по очереди обнимает.

—    Одеть немедленно! Вымыть! Накормить!

Кругом стоят любопытные.

—    Оружие,— говорю,— полковник, оружие пусть вернут.

Раздали оружие — нет моего браунинга! Трофейного браунинга с рубином на рукоятке. Он у нас в роте вроде как талисман был. Покажу, бывало, ребятам: «Пока он с нами — ничего не случится».

—    Без браунинга не поеду!

Оказывается, сукин сын капитан успел подарить браунинг кому-то из верхних по званию. Полковник Быков вытащил пистолет.

—    Застрелю, если немедленно не вернете.

Побежал капитан. Приносит, трясущейся рукой отдает, извиняется:

—    Может, еще встретимся когда-нибудь…

Я, помню, под горячую руку сказал:

—    Знаешь, капитан, если встретимся, я до утра ждать не стану.

…На войне много недоразумений случалось. Все можно понять и простить. Но равнодушия к людям прощать не могу».

МИКЛУХО-МАКЛАЙ

«Вызвал меня генерал: «Просится к тебе человек, будь ему другом».

Знакомлюсь. Высокий, широкоплечий солдат. Такого из окопа за версту видно. Профессия до войны — географ. Доктор наук. Зовут Николай Дмитриевич. Фамилия Миклухо-Маклай.

—    Не родственник ли тому, знаменитому?
—    Внук…

Началась у Миклухо-Маклая служба в разведке. Для меня, студента, доктор наук выше, чем генерал. По правде сказать, старался его беречь. Переключил было на него обязанность по писанию всяких ротных бумаг. Но доктор наук взбунтовался: «Бери на задания — и все!» Намекаю ему, что не так уж много у нас в стране докторов, чтобы каждый день рисковать.

—    На войне все равны, — отвечает.

Тоже вроде правильно. И все-таки на самые рискованные задачи старался его не брать. Упирается:

—    На войне все равны. Немец завоевывать шел, а я защищать должен. Грош цена моей географии, если земля, на которой я вырос и дед мой жил, будет называться нерусской землею.

Приходилось ему уступать. Отчаянной смелости человек. Слава богу, остался жив. Лет восемь назад дома у меня открывается дверь. Заходит. Высокий, неуклюжий… Обнялись, вспомнили про войну. О других делах пошел разговор.

—    Где, — говорю, — работаешь, Николай Дмитриевич?
—    Там же, где до войны. Директором Института земной коры.

На войне все были равными…»

ПОЕДИНОК

«Стрелять я начал с двенадцати лет. В армии на первых стрельбах три мои пули в середине кружка оказались.

—    Охотник? — спрашивает командир.
—    Охотник,— говорю.
—    К Данилову.

Старик Данилов был снайпером в части. Он сказал: «Попробуем…» Поставил на сто шагов спичечный коробок и лег рядом со мною. Пять раз подряд надо было попасть. Пять раз я и попал. Данилов был из горьковских охотников. Седой уже, зубов половины нет, а глаз как у коршуна. Подарил он мне в первый же день знакомства пристрелянную винтовку. Я к ней Добыл десятикратный прицел оптический. С этой винтовкой и войну закончил. Кое-кто смеялся: «Командир, а с винтовкой В разведку». А я за полверсты, бывало, держал фашиста на мушке…

Два хороших снайпера на открытом месте двум сотням солдат не дадут подняться. За деревню Россолай, помню, был у нас бой. Фашисты обозлились, идут прямо в лоб по открытому месту. Даю команду: «Никому не стрелять!» Ложимся с напарником и через стекло прицела выбираем по одному. Надо сказать, немцы воевали с умом. Перехитрим, бывало, фашиста — в своих глазах вырастаем. Но это были девять глупых атак. Я тогда раз тридцать с лишним стрелял. По существу, вдвоем и не отдали деревню…

За офицерами на первой линии мы охотились в паре с Даниловым. Была у нас и схватка с фашистским снайпером. Стояли под деревней Бочканы. Житья не дает этот снайпер. Двух командиров достал, начальника разведки дивизии Бережного — прямо в висок. На Второй день после этого подходит ко мне подполковник-артиллерист:

—    Покажи-ка передний край.
—    Тут,— говорю,— нагибаться надо — снайпер работает.
—    Ну, Шубин, зря выходит, говорят о тебе. Трусишь.
—    В перископ,— говорю,— надо смотреть.
—    Брось мудрить.

Стоим. Я артиллеристу кивком головы показываю, где что. Вдруг — раз! У подполковника голова набок. Прямо в глаз. Молодой еще был…

В тот же день мы с Даниловым залегли караулить фашиста. До вечера пролежали — не обнаружили. Еще день лежим — не обнаружен. Каждый бугорок, каждый сучок на деревьях глазом обшарили. На третий день Данилов указал на развилку дальней сосны. Старика одолевал кашель, и я остался один. Снайпера не видно. Сколько я ни глядел — негде быть ему, кроме как в развилке этой сосны. «Дождусь,— думаю,— будет же когда-нибудь спускаться на землю». Дождался. Под вечер, вижу, спускается снайпер, винтовку бережно держит…

Каким-то очень знаменитым снайпером оказался. Пленный потом рассказывал: «В Германию хоронить повезли…»

МИНЕРЫ

«Два раза ходили — и все впустую: нет «языка»! Генерал, помню, вызвал лично: «Шубин, голубчик…» Я нервничаю. Ребята в землянке тоже переживают: «Эх, если бы взять! Я его пять километров на себе бы понес». «Я ему спиртовой недельный паек отдам». Готовимся к новому переходу. Выбрали место: лесок за деревней Бочканы. Был у нас порядок в дивизии: если мы готовимся перейти — на этом участке никто не мешает. Вдруг докладывают: приехали двое из штаба армии, будут работать.

Подходят двое к землянке: старший лейтенант с капитаном.

—    У противника появились новых образцов мины. Будем изучать мины.
—    Хорошо,— говорю.— Только несите разрешение из штаба дивизии.
—    Нам в штабе армии разрешили.
—    Все равно надо… Александр,— говорю,— проводника офицеров до штаба.

Мой посыльный повел. Я еще не спустился в землянку, слышу — выстрел и автоматные очереди. Выскочил. Гляжу, Шурик Андреев упал в кювет и чешет из автомата по бегущим «минерам». Одного положил, другого взяли. Оказалось, фашистские парашютисты. Месяц назад их кинули в тыл. Все документы в порядке, даже харчи по аттестату получены на складе. Приспело им перейти фронт. Надо сказать, хитро придумали переход. Но, видно, нервишки сдали: ста метров не прошли от землянки — лейтенант обернулся и с пистолетом на Шурика. Прострелил ногу, а тот — в кювет и пошел чистить. Добыча была хорошая, но «языка» доставать в тот раз все-таки было надо».

ПЕРСОНАЛЬНОЕ ПРИГЛАШЕНИЕ

Генерал: За долгую оборону под Полоцком Шубин так досадил немцам, что они начали открыто охотиться за разведчиками. Георгий, расскажи, как ты встретился с немецкой разведкой.

Шубин: Обычно мы избегали встречаться. А тут чувствую: фашисты на рожон лезут. Засаду устроили. Лазят на нейтральной полосе по деревьям, высматривают. Решили и мы сделать засаду. Проследили все тропы в болотах. И однажды Валерий Арсютин, взволнованный, соскочил с дерева:

«Идут… Пятьдесят автоматчиков».

Залегли. Пулеметчика Присяжнюка я положил на самой тропе:

«Стрелять будешь только с двадцати метров, не раньше».

Семнадцать человек остальных решили залечь сбоку и пропустить разведку.

Присяжнюк ударил точно с двадцати метров. А мы ударили сзади… Человек пять или шесть успели уйти. Считай, всю разведку в лесу оставили.

Генерал: А через три дня противник без всякой подготовки, без видимой причины и пользы полез на наш батальон. (Он был чуть выдвинут по линии обороны). Запомнился этот день — командир батальона просил огня прямо в квадрат землянок. Выстояли. Пленных взяли. Допрашиваем: «Почему вдруг полезли?» Говорят: «Генерала очень разозлила гибель разведки. Приказал атаковать батальон, Шубина взять живым или убитым». А Шубин с разведчиками был в это время на отдыхе в двадцати километрах от фронта.

Шубин: А помните смешную листовку?

Генерал: Да, спустя месяц после этого самолет раскидал листовки. Приносят мне в штаб десяток этих бумажек. Среди них две с такими словами: «Младший лейтенант Шубин, ваше место в Великой Германии! Фюрер сохранит вам жизнь, оружие, ордена…»

Шубин: Я тогда был молодой и очень гордился таким предложением.

ВАЛЯ НАЗАРОВА

«Готовился штурм Полоцка. Разведка получила задачу: добыть планы всех укреплений. Восемь дней ползали на животах около города. Пометили на карте дзоты, зенитки, линии рвов, надолбов. Собрались уже возвращаться, зашли к партизанам. Командир говорит:

—    К фашистам мы подослали девушку. Работает в штабе. Может быть, она что-нибудь скажет. Подожди до завтра — в среду она на явку приходит.

Пришла. Красивая, веселая, лет двадцати двух. Зовут Валя.

—    План обороны Полоцка?..— С полминуты подумала.— Хорошо. Я видела карту. Но в штаб уже возвращаться будет нельзя.

Я сказал, что возьму ее на Большую землю.

—    За мной ухаживает эсэсовец, офицер.

Завтра в шесть часов я выйду с ним на шоссе. Берите его. Будет, кстати, и пленный из штаба.

Вечером на другой день я занял позицию в пустом доме возле шоссе. Двое моих ребят спрятались в доме чуть дальше. План такой: пропустим и с двух сторон без шума возьмем офицера…

Шесть часов. Ясный, хороший вечер. Чистое шоссе. Город с куполами церквей в синеватой дымке. В оптический прицел хорошо вижу: идут по шоссе двое. Молодой офицер и Валя. Идут, любезничают. Офицер бьет по голенищу веточкой вербы. Вот поравнялись с пропускным пунктом у рва. Показали документы. Вот они уже на полдороге ко мне от пропускного пункта. Метров сто пятьдесят еще. И вдруг остановились. Какое-то чутье подсказало эсэсовцу: нельзя идти дальше. Стоят, любезничают. Чувствую, эсэсовец сейчас возьмет Валю за локоть, чтобы идти к городу. Секунда, другая… Что делать? Вижу, Валя беспокойно повернула голову в сторону, знает: мы где-то рядом. Назад ей нельзя возвращаться. Надо что-то решать, и немедленно. Получше прикладываюсь. В прицел хорошо видно обоих. Стоят боком, лицом к лицу. Эсэсовец трогает пуговицу на Валиной кофте. Перевожу дыхание и нажимаю спуск… Офицер схватился рукой за бок. Валя толкает офицера с дороги, быстро над ним нагибается почему-то и бежит по шоссе в мою сторону. Меня колотит всего. Часовой возле шлагбаума дергает затвор у винтовки, но я учел и его…

Скорее в лес, к тому месту, где спрятана рация! Перевели дух.

—    Ну и ну!.. Дай, — говорю, — как следует на тебя поглядеть.

Отдает план города, офицерские документы эсэсовца — успела вытащить из кармана.

До фронта было двадцать шесть километров. Благополучно вернулись на свою сторону. Валя осталась служить у меня в разведке. Несколько раз ходила через линию фронта. Смелости и находчивости этой девушки мог позавидовать любой из моих разведчиков. Однажды кинулась к раненому и сама попала под пулю. Как раз началось наступление, и мы попрощались в госпитале. Я уверен, что, она осталась в живых. Кажется, она была из Москвы…»

ПОЛОЦК

«Назначен был день и час штурма Полоцка. Все было готово. Фронт накопил силы, «катюши» и самолеты ждали команды. Орудия числом в три сотни стволов на каждом километре фронта были готовы к бою. Тщательно разведаны укрепления, учтены силы противника. В последний раз перед штурмом надо было взять «языка». И как нарочно один раз сходили впустую, через день снова идем — впустую. Третий, четвертый раз… Опять генерал вызывает: «Нужен пленный, Шубин… Придется боем — что делать, нельзя на войне без потерь. К нам штрафники прибыли. Возьми себе роту».

Как сейчас помню, их было сто двенадцать. Построил.

«Нужны добровольцы. Все, кто пойдет в атаку, получает прощение. Кто будет брать пленного — получит награду. Я пойду с вами. Операция опасная. Кто решится — один шаг вперед.

Девяносто семь человек сделали шаг вперед.

Объясняю задачу:

«По сигналу начнет бить артиллерия. Три минуты огня. В это время пересекаем открытое место. Через три минуты артиллеристы переносят огонь на фланги. Операция выполнена, как только возьмем хотя бы одного пленного. Сразу всем отходить. Я отхожу последним.»

На другой день, ровно в двенадцать часов, мы с Даниловым навели прицелы на часового, ходившего по траншее у пулемета. Выстрел. И сразу заработала артиллерия. Саперы моей разведки толом прорвали проходы в проволоке. Крики «ура!» у немецких траншей. Рукопашная. Вижу: два пленных есть! Даю ракету к отходу. Но что это? Никто не отходит. «Ура!» — гремит уже у второго ряда траншей… У третьего ряда рвутся гранаты! И вдруг по всей линии фронта загрохотало, покрылось дымом все. Танки пошли, люди в дыму мелькают…»

Генерал: Я тогда с командного пункта внимательно наблюдал за шубинской операцией. Вижу, дело такой оборот принимает — батальон ввожу в бой. Бежит противник! Фашисты наступления ждали и решили, видимо: «Началось!..» На войне порой минуты решают дело. По телефону связываюсь с Баграмяном. Докладываю обстановку. Командующий говорит: «Добро. Начинайте!» Я тут же в другую трубку даю команду о наступлении. И началось по всей линии. На другой день мы были в Полоцке. И потом пошли, и пошли…

Шубин: Пленных, добытых в бою, даже не допрашивали, отправили в тыл. Нужны были уже новые «языки». И так до самого Кенигсберга.

ПОСЛЕ ВОЙНЫ

Георгий Георгиевич Шубин. Я познакомился с этим человеком около 30-ти лет назад, в 1953—1958 годах. Тогда мы вместе работали в Печоро-Илычском государственном заповеднике: он директором, я начинающим научным сотрудником, хотя и в чине старшего.

Помню, как на фанерном крохотном самолетишке я с чемоданчиком, ружьем и спиннингом приземлился прямо на речную косу Печоры, у деревни Мамыли. Было яркое лето. Встречал меня человек в телогрейке, военных брюках и фуражке, в резиновых сапогах.

— Шубин,— сказал он,— поди, слыхали?

Этот эпизод случился в ноябрьские праздники. Мы жили вдали от центров. Мероприятия проводили своими силами. Революционный праздник отмечали, как водится, с докладом. Помню, не только я был тогда поражен. Вышел на трибуну наш Шубин — орденов на груди, ну просто не сосчитать. И говорил тоже хорошо: и о том, как было трудно, и о доблести русского солдата, и о том, какая прекрасная нас ждет жизнь. «Вот,— думал я,— здорово-то как, какой человечище, какой крупный, цельный характер!..»

С браконьерами был случай. В 1956 году. В то время наметились сезонные миграции лосей. Сотнями шли: осенью с севера на юг, весной — обратно, с юга на север. Вот «деловые» люди из леспромхозов, а кое-кто и из местного населения приноровились ловить лосей в петли, изготовленные из стального троса, которые устанавливали на тропах. Некоторые за сезон губили по несколько десятков лосей. Ладно бы еще продукцию использовали, а то ведь отрежут лосиную губу, сала нутряного надергают — остальное бросят. Зловоние в тех местах на много верст окрест разносилось.

— Какие же вы люди? Хищные звери и те лучше,— говорил потом Шубин, обвиняя уличенных преступников. Громкий был процесс, многих сурово наказали.

А вскоре мы научились отлавливать этих мигрирующих лосей в специальные загоны. Отстреливали хозяйственный прирост лосей без ущерба для основного поголовья. Всю продукцию использовали, реализуя ее через торговую сеть во многих таежных поселках. Собрали при этом уникальный научный материал: свыше 1000 лосей определили по возрасту, измерили и взвесили, выявили много нового. Например, механизм саморегуляции численности, половых и возрастных структур. Никогда ранее и потом биологическая наука не имела столь продуманно организованного экспериментального полигона. А построил и настоял на нужности всего этого — Шубин. Вряд ли кто-либо другой мог убедить начальство выделить на это деньги, найти рабочих, мобилизовать всех нас и правильно направить. При этом — без громких слов, но железно, с убежденностью, которую нельзя поколебать.

Лосеферму тоже в значительной степени построил Шубин. Главные достижения этой фермы — дойные лосихи, транспортные лоси — заслуга, несомненно, и Георгия Георгиевича. В этом деле, как и во всех других, Шубин не любил бить себя в грудь, кричать на перекрестках.

Размножившихся в заповеднике бобров ловили и расселяли в окрестных местах тоже, конечно, не без помощи Шубина. Много интересных охотоведческих приемов внедрил он в это дело. Например, местных печорских лаек для обнаружения бобров в норах впервые мы применили по совету именно его, Шубина.

Много работал Георгий Георгиевич над усовершенствованием корпусов моторных лодок. Хотелось ему, чтобы на печорских многочисленных перекатах не ломались гребные винты. Да перечтешь ли все?..

Любил Шубин охоту и рыбалку. Жадным до трофеев, однако, я его не знал. Хотя в то послевоенное время все мы жили практически натуральным хозяйством: что добудем в тайге, на реке, то и сами едим, и семьи наши.

Он был прекрасным рассказчиком. У вечернего костра не было приятнее собеседника.

Интересным человеком был Георгий Георгиевич, все его любили. Мне и сейчас кажется, не было руководителя в заповеднике на Печоре более яркого, более соответствующего своему месту.

И воином был, и ученым, и организатором крупного дела. Во всех случаях — незаурядным.

Таким я помню нашего Шубина.

Ю. ЯЗАН, профессор
Василий Песков

Вы можете пропустить чтение записи и оставить комментарий. Размещение ссылок запрещено.

1 комментарий к записи “Он был разведчиком. Григорий Шубин”

  1. Николай:

    Этот рассказ я читал еще в 1970-х годах. Тогда были живы еще многие фронтовики. Спасибо автору за правдивый хороший рассказ.

Оставить комментарий