Охота в моей жизни

На склоне лет многое стирается из памяти. Но чаще забывается плохое, а хорошее остается. Бо­лее того, то, что произошло в жизни тяжелого, сейчас воспринима­ется с обратным знаком — ведь все обошлось, а главное, были мы тогда молоды, а дорогие и близкие люди были живы.

Первые детские воспоминания — рас­сказы деда об охотах на Урале, ковер из волка, убитого отцом, блестяще вы­полненный Лоренцом. Поездки с дядей на тягу, когда опрометью кидался к упавшему вальдшнепу и горючими сле­зами плакал, если после выстрела пти­ца удалялась, не переставая хоркать. Увлечение рыбалкой в конце 30-х гг. Эвакуация в Свердловск и первые са­мостоятельные походы в лес в окрес­тностях Уралмаша, где в то время мож­но было встретить и тетеревов, и бо­лотную птицу, а то и косулю.

Академик Константин Иванович Скрябин

Академик Константин Иванович Скрябин

В 1943—1945 гг. в Москве, уже имея кое-какой опыт, вступил в охотсекцию «Буревестника». Владимир Евстафьевич Беляев, руководитель секции, стал моим наставником. Потом незабывае­мое знакомство с Афанасием Власовичем Кузьминым — профессиональным охотником  и егерем, переросшее в дружбу, оборвавшуюся лишь с его кон­чиной. Здесь, в деревне Тимошкино Дмитровского района, он учил нас, еще мальчишек, первым понятиям о токах, подсадной утке, охоте с гончими. Афа­насий Власович был одним из послед­них могикан-егерей. Натаска легавых, нагонка гончих, зверовые охоты — мало, что он их блестяще знал, — он обладал незаурядным педагогическим талантом, хотя меры его воздействия на провинившегося бывали зачастую очень «доходчивыми». Запоротый ок­лад или оттоптанный на гону заяц час­то стоили «доходчивого» объяснения, а то и просто лыжей вдоль спины. Зато сколько охотничьих секретов открыл он нам, сколько запомнилось всегда к месту сказанных прибауток и русских пословиц.

В эти же годы я стал обладателем первой в моей жизни легавой собаки — ирландского сеттера Эдит, доставше­гося мне от дяди. А раз ирландец — не миновать мне знакомства с Евгением Эмильевичем Клейном. Первые под его руководством стажировки на вы­ставках, общение с «динозаврами» — В. С. Мамонтовым и Н. А. Сумароко­вой, с корифеями тех времен — А. А. Чумаковым, Я. К. Орловым, Н. П. Пахомовым, стажировки при них на рингах возглавляемых ими пород. Но главным учителем, наставником и другом оста­вался Евгений Эмильевич до самой своей кончины.

Душой охотоведческого братства в Московском Пушно-меховом институте был дядя Петя — профессор Петр Александрович Мантейфель

Душой охотоведческого братства в Московском Пушно-меховом институте был дядя Петя — профессор Петр Александрович Мантейфель

И когда в 1945 г. встал вопрос: «Кем быть?» — сомнений не возникало. Толь­ко охотоведом, только Пушно-меховой институт. Начались счастливые студен­ческие годы. Все меньше сейчас оста­ется людей, помнящих институт того времени, тот энтузиазм, увлеченность будущей профессией, которые царили среди нас. Душой всего этого был, ко­нечно, Петр Александрович Мантейфель — дядя Петя. А дополняли кори­фея «дядю Петю»: С. Д. Перелешин, С. А. Ларин, Б. А. Кузнецов, А. Г. Томилин, И. М. Краевский, П. В. Сер­геева, Е. А. Соколов, К. Г. Малышев, А. 3. Чернов, П. Ф. Рокицкий и многие-многие другие. Сейчас понимаешь, ка­кое блестящее образование умудрились дать нам эти люди.

Счастливые пять лет так и пролетели между учебой и охотой: все выходные, а зачастую и с прогулами, — у Афанасия, с последующими объяснениями с деканом А. М. Колосовым, с угрозами снять со стипендии, ни разу не осу­ществленными. А на лето — в экспеди­ции. Два лета подряд на Кольском по­луострове, в почти безлюдном в то вре­мя Терском районе. Пешком по лесо­тундре, все имущество на себе, по ком­пасу и дрянной карте (хорошие, если и были, то глухо засекречены). Пропита­ние не столько охотой, сколько рыбал­кой: для охоты нужны патроны, а это вес. Задача — обследование результа­тов выпуска бобра и норки и подготов­ка внутрихозяйственного расселения. Запомнились нетронутые леса, просто­ры моховой лесотундры, кристальные реки и озера, сказочная рыбалка. А распухшие от комаров и мошки лицо и руки. Горсть муки в день на троих, а остальное — рыба, главным образом щука; окаменелая от пота и копоти кос­тра гимнастерка — даже это сейчас кажется романтикой. А пойманная в Варзуге на спиннинг семга, которую потом два дня пришлось носить в рюк­заке, чтобы просолилась, и сейчас (че­рез 50 лет) перед глазами, а камень, за который она чуть не зацепила леску, могу и описать, и нарисовать.

Афанасий Власович Кузьмин - егерь, профессиональный охотник, обладавший незаурядным педагогическим талантом.

Переломом в судьбе оказалась эк­спедиция Лаборатории гельминтологии на Байкал в 1949 г., в которую меня взяли в качестве охотника, добытчика материала для вскрытий. Не буду здесь говорить о красотах Байкала — об этом и без меня написано много. Охоты там запомнились засидками на нерпу, которую мне удалось добыть, и стендо­вой стрельбой по колючехвостым стри­жам — эндемикам Восточной Сибири, которых нужно было добыть для вскры­тий.

Именно здесь я приобщился к гельминтологии, о которой до этого знал лишь по институтским лекциям К. Г. Малышева. С этих пор она стала интересом и смыслом моей жизни, оче­видно, уже до конца.

Прямо с Байкала отправились на про­изводственную практику в дельту Аму-Дарьи, в ондатровый промхоз, бывший в то время, наряду с Балхашским, од­ним из самых мощных в стране. Неде­лями в лодке с напарником среди трост­никовых зарослей, проток и озер. Про­питание — утки, преимущественно кряква и красноголовый нырок. Это было задолго до всех безобразий, со­творенных с Аму-Дарьей и Аралом.

По окончании практики сделал для себя два вывода: во-первых, южнее Оренбурга поеду, только если повезут в «столыпинском» тюремном вагоне, и, во-вторых, промысел — это тяжелый неблагодарный труд, хотя и почетный, как и всякий добросовестный труд, но это не мое дело. Да, можно охотиться и на белку, и на куницу с лайкой, на­слаждаясь зимним лесом и работой собаки, а еще лучше — замотать фла­гами лисицу, но это не промысел, а охота. А вот идти в угодья, когда «не­охота», — это уже не охота. Мне всегда в любой охоте был дорог не результат, а сам процесс, а убил что-нибудь или нет — это уже вторично. А вот когда стимулом охоты становится результат, то это или промысловик, которого я чту, как любого труженика, либо шкур­ник или мясник, недостойный звания охотника.

В 1950 г. успешное окончание инсти­тута. Петр Александрович предложил поехать в Серпуховское хозяйство ин­ститута (ныне на этом месте госком­плекс «Таруса»). Согласился. Еще бы! Работа по одомашниванию лосей под его руководством, участие в учебной практике студентов, охота в милых сердцу Подмосковных лесах — о чем можно было еще мечтать? И вот с ав­густа 1950 г. началась моя трудовая де­ятельность. Поляна в лесу. Два доми­ка, вольер с восемью прирученными ло­сятами, конюшня с одной слепой ко­былой и 25 тыс. га угодий, при штате сам-третей. Возможность любой охо­ты, допустимой и разрешенной в Сред­ней полосе. Правда, утиных угодий здесь немного, но зато были сказоч­ные тяги и богатейшие возможности для охот с легавыми по тетеревам и с гончими по зайцам. Здесь же начал пос­тигать премудрости волчьих охот и по чернотропу с подвывкой, и по белой тропе с флагами. Охота охотой, но ув­лекли проблемы биологии и одомаш­нивания лосей. Пришел к Петру Алек­сандровичу с программой исследова­ний, в которой было все: от особеннос­тей линьки и паразитов до конструкции упряжи. Он внимательно все прочитал, зажав в кулак красный карандаш, пе­речеркнул крест-накрест и сказал:

— Вот Юра Герасимов занимался не просто лисицей, а чесоткой лисиц. И сделал работу так, что 20 лет к этому вопросу возвращаться не надо. Возь­мись не за лося вообще, а за гельмин­тов лося. Ты работал на Байкале с гель­минтологами. Вот иди к ним и учись.

Александр Сергеевич Рыковский

Александр Сергеевич Рыковский

Так я пришел в лабораторию, воз­главляемую великим ученым, академи­ком К. И. Скрябиным. С 1954 г. и на всю оставшуюся жизнь моя судьба, с подачи дяди Пети, оказалась связанной с гель­минтологией, а конкретно — с гельмин­тами и заболеваниями охотничьих зве­рей и птиц. Сначала заочная, потом на год очная аспирантура, защита диссер­тации по гельминтам лосей. К этому вре­мени Пушно-меховой институт был лик­видирован, но мне удалось передать его хозяйство Военно-охотничьему об­ществу.

В связи с организацией сети госу­дарственных лесоохотничьих хозяйств при Институте лесоводства и механи­зации лесного хозяйства был создан отдел охотничьего хозяйства. Я посту­пил туда младшим научным сотрудни­ком. Мне опять повезло: отделом ру­ководил крупный ученый и изумитель­но порядочный человек профессор Петр Борисович Юргенсон. Одиннадцать лет, проработанных под его руководством, вспоминаются как очень счастливое время. Основной базой работ было Переславское лесоохотничье хозяйство, где, занимаясь изучением биологии тетерева и причин сокращения его чис­ленности, удалось выявить серьезную роль паразитов в гибели молодняка птиц.

С приходом в отдел Дмитрия Ники­тича Данилова работа получила явный охотустроительный уклон. Результатом явились коллективная монография «Ос­новы охотустройства» и инструкция по устройству спортивных хозяйств. Имен­но в этой монографии удалось впервые обратить внимание на гельминтозы охотничьих животных, оценку угодий по этому фактору и необходимость вни­мания к нему при проектировании и ведении охотничьего хозяйства, С не­которых пор в отделе стало все ме­няться. Тематика принимала явно лес­ной характер, ушел в ЦНИЛ Главохоты Петр Борисович, а главное, я стал по­нимать, что надо сконцентрироваться над чем-то одним. Этим одним для меня могла стать только гельминтоло­гия.

И вот после длительной беседы с Константином Ивановичем Скрябиным, когда он «прощупал» меня со всех сто­рон, в 1968 г. я был снова принят в Лабораторию гельминтологии АН СССР. Основной базой исследований стал Чериковский лесхоз Могилевской обла­сти, основным объектом — дикие ко­пытные звери и их болезни в тесной взаимосвязи со средой обитания и хо­зяйственным воздействием на нее. Этот прекрасный уголок Белоруссии можно описывать бесконечно. Еще сохранив­шая чистоту река Сож с богатейшей поймой, разнообразнейший набор уго­дий: от пойменных дубрав до угрюмых сфагновников. Полный набор зверей и птиц, свойственный Средней полосе.

Для того чтобы вскрыть и обследовать зверя или птицу, их надо сначала добыть. Значит — охота на все, что разрешено, и на то, что по тем или иным причинам не разрешено, но очень нужно, по специальным разрешениям. Лесхоз имел ежегодный план товарно­го отстрела 30—50 лосей и до 100 каба­нов. Так что охоты было вволю. И вот я стал замечать, как изменилось мое от­ношение к охоте, стал делить виды охот на две категории: охота и производст­во отстрела. Оказалось, что это совсем разные вещи. И сейчас желанны, пожа­луй, лишь тяга, все виды охот с легавой и, конечно, волки. Две первых привле­кают своей неповторимостью и слож­ностью выстрела, а в волчьих охотах, по черной ли, по белой ли тропе, за­хватывает единоборство с мудрым, сильным, гордым противником. В ос­тальном же, очевидно, играет роль и возросший профессионализм, а может быть, и некоторая пресыщенность. Ну какой душевный трепет может возни­кнуть при выстреле по сидячей птице: будь то на току или с подсадной? Вот вся обстановка весеннего утра — это прекрасно. Поставить шалаш так, что­бы тетерева оказались рядом; наблю­дать драку петухов или вывести и вызорить подсадную, чтобы сажала се­лезня от пары, — это требует и знаний, и труда. А выстрел? Ну что же, если нужно, можно и выстрелить. И не бо­лее того.

Утятником никогда не был. Всю жизнь держал легавых собак. С августа — по болоту и по лесу — до октября, по пос­ледним вальдшнепам и бекасам. Так что только изредка, когда усталой со­баке нужно дать отдых, выбирался на вечерний перелет и, надо сознаться, стрелял отвратительно. Из охот по ло­сям любил и люблю охоту или учет «на стон». Здесь нужны масса знаний и умение. А вот на облавных охотах всег­да предпочитал быть в загоне, а лучше всего в одиночку выставлять зверя на стрелков. Промысел лосей чаще всего практиковали с подъезда — просто, быстро, добычливо и никаких эмоций. Охота по кабанам куда интереснее, не с вышки, конечно, когда голодные зве­ри толпятся в 30 шагах, а из загона или с подхода, а еще лучше из-под лаек. Правда, лаек в последние годы не дер­жал, и чаще всего в загон с ними шли хозяева, а мне приходилось стоять на номере.

И вот подошла старость. Ультрафио­летовый возраст, как говорил К. И. Скрябин. Дни стали длинные, а годы короткие. Отохотился по глухарям, да и на тяге стало все труднее — подво­дит слух. Отходился в оклад и в загон, ноги не те. Все чаще не хожу на охоту, а езжу — в машине до шалаша, до места тяги, до номера. А с легавой до­шел до того, что езжу по лугу и ком­ментирую действия внука и собаки, получая при этом огромное удовольст­вие.

Вот и судите, чем была и стала охота в моей жизни. Какой эта жизнь могла бы стать, не родись я охотником и не встреть я на пути таких изумительных людей, как А. В. Кузьмин, Е. Э. Клейн, П. А. Мантейфель, П. Б. Юргенсон, К. И. Скрябин? Представить себе, что было бы, если бы не было того, что было, трудно, да и не нужно. Жизнь прожита, как она прожита, и всегда целью и смыслом ее были охота и про­фессиональное служение ей.

За спиной годы, более 80 печатных работ, четыре подготовленных и защи­тившихся аспиранта, лекции и консультации и многое другое. А главное в том, что будоражат еще душу первая песня синицы, капель с крыш, первый увиденный грач. Значит, еще не все завяло в душе, значит, есть еще порох в пороховницах, хоть и немного его осталось, но он еще сухой.

Автор: А. Рыковский, биолог-охотовед.

Вы можете пропустить чтение записи и оставить комментарий. Размещение ссылок запрещено.

2 комментария к записи “Охота в моей жизни”

  1. Дмитрий Житенёв:

    Подписи под снимками расставлены неправильно. Самый первый снимок — это академик Константин Иванович Скрябин. Второй — П.А. Мантейфель (правильно). Третий, видимо, тот самый егерь, который обладал педагогическим талантом. На четвёртом — сам Александр Рыковский (с кем — не знаю) на выставке трофеев, вероятно. Надо исправить, а то перед уже ушедшими от нас стыдно. С уважение Ваш ДЖ

    • admin:

      Здравствуйте, Дмитрий.

      Большое спасибо Вам за комментарий, все исправлено.

      С уважением, Алексей.

Оставить комментарий