Оползень

Автор: Вадим Чернышев.

Менялся не только приемыш Иванковых — стремительно менялась сама жизнь. Страна слепо блуждала в сгущавшихся сумерках перестройки, изначально не имевшей, как все более очевидным теперь становилось, каких-либо четких целей и задач. Голубой экран загоравшихся по вечерам в избах телевизоров источал сладостную отраву гласности, смаковавшей запоздалые разоблачения, ниспровергавшей привычные понятия и авторитеты. Люди глубинки недоумевающе притихли, строили догадки, чем все это может кончиться. А в столице продолжались нескончаемые шумные словопрения о демократии, обретении «человеческого лица», «общечеловеческих ценностях», замелькали незнакомые слова «консенсус», «менталитет», «эксклюзив»… Возникли «горячие точки», в которых пролилась людская кровь, погибали люди — неизвестно, во имя чего, по чьей вине. Генсек, ставший теперь президентом, публично открещивался от трагических событий, заявлял о полном своем незнании и непричастности. По городам прокатывались бурные многотысячные митинги и демонстрации, набирала силу смута, власть зашаталась. Чтобы удержать ее, было судорожно объявлено о введении чрезвычайного положения, о создании ГКЧП — Комитета, продержавшегося три дня…

А меньше чем через четыре месяца из Беловежской пущи разнеслась весть о развале Союза Советских Социалистических Республик и создании на их месте независимых государств. Великой страны, могучей державы не стало. Это было так чудовищно и абсурдно, что Иванков не мог поверить в случившееся, сознание отказывалось считать этот факт реальностью. Не может того быть, чтобы вот так, без каких-либо внешних причин, без войны, вопреки желанию миллионов людей, высказывавшихся совсем недавно, в марте, на референдуме за сохранение единого государства, оно рассыпалось в одночасье… Мучился Иванков неотвязной мыслью: «Менее полусотни лет назад эти люди сообща отбили страшного врага, стремившегося раздробить страну, посеять вражду между народами и порознь поработить их, захватить богатства земли… Но там был враг, все было ясно, а кто виноват сейчас? Недоразумение какое-то, все должно встать на свое место… »

Он стал плохо спать, просыпался по ночам и думал, думал — что же все-таки произошло со страной?.. Ночью, как известно, все раны сильнее болят, и особенно — душевные…

Как большинство простых русских людей, Иванков не знал родовых корней дальше прадеда, но каким-то особым, генетическим чувством ощущал свою кровную связь с теми, кто ходил под стягами царя Петра и Суворова на шведа и турка, отбивался от французов и англичан в Севастополе, гнал разноплеменную, собранную Наполеоном со всей Европы армию по смоленскому большаку и дорогам Запада. Вероятнее всего, его дальние предки так же, как он сам, как отец его и дед, тоже облачались в лихую годину в солдатскую форму, были среди тех чудо-богатырей, что переходили Альпы, штурмовали Шипку, отличались под Чесмой и Измаилом. Это ощущение подогревалось, наверное, его пристрастием к российской истории: в местной библиотеке он давно прослыл усердным книгочеем всего, что касалось исторического прошлого, и учительница Вера Антоновна, совмещавшая преподавание в школе с работой библиотекаря, всегда откладывала для него, сообразно его вкусу, все книжные новинки.

«Миллионы людей не жалели живота своего, чтобы отстоять границы Отечества, лучшие дипломаты выдерживали долгие словесные баталии, напрягали все свои способности, ум и талант ради интересов России — и все это теперь кошке под хвост, — горько размышлял в ночной тишине Федор Васильевич. — Во имя чего? Кто поимел от этого выгоду?»

Наступившая вскоре либерализация цен вновь ошарашила Иванковых, как и миллионы простых тружеников России. Никогда еще власть не обирала своих граждан так бессовестно и беспардонно. Отложенные на самый тяжкий час небольшие деньги сразу превратились в ничто. Бывало, конечно, и раньше государство в добровольно принудительном порядке проводило подписку на заем, но там оно не требовало больше, чем месячная зарплата, а здесь люди сразу лишились всех своих сбережений. К тому же взятые взаймы деньги, глядишь, нет-нет, да и возвращались при розыгрыше сохранившихся облигаций…

Как подстегнутые пастушьим бичом, взвихрились цены. Всегда жестко пресекавшее как уголовное преступление спекуляцию нынешнее правительство всячески ее поощряло — только теперь уж она именовалась коммерцией, бизнесом. Самым прибыльным делом стало не производство товара, а торговля, перепродажа его. Труд, совсем недавно провозглашавшийся как «дело чести, доблести и геройства», потерял свое значение и цену, стал стране не нужен…

«Нелегко, мать, будет нам теперь выкраивать деньжата для Валерки, — покряхтывал Федор Васильевич. — Жизнь вздорожала, много надо. Придется, видно, больше продуктами, натурой».

Но Валерий, кажется, быстро приноровился к новым рыночным отношениям. Отпущенные на произвол стихии цены у него шока не вызвали.

—    Появился выбор, отец, — говорил он, наведываясь в деревню. — После техникума распределения нет, катись на все четыре стороны. Промстроительство сейчас свернулось, имеющиеся заводы не всю неделю работают, зато можно подрядиться у «новых русских» коттеджи ставить. Или стройматериалы поставлять. Можно и «комок» завести…

—    Хорош выбор для строителя — в ларьке сидеть, — бурчал Федор Васильевич. — Не дело это, Валера, такое долго быть не может, эта грязная пена осядет, образование и мастерство свое возьмут…

Сын приезжал все реже, подолгу не появлялся дома. От родительской помощи он отказался — наоборот, сам делал подарки, извлекал из нового добротного саквояжа заграничные бутылки с пестрыми этикетками, похвалялся заработками. У него появились модные тряпки, кожаная куртка с многочисленными молниями и блестящими заклепками, отделанные металлом башмаки.

—    А как у тебя с учебой-то? — подозревая неладное, спрашивала мать.

—    Нормально! — бодро успокаивал Валерка. — С этим — порядок! Вот ты, отец, классный сварщик, бросил бы свои сеялки-веялки, мотнул в город, нынче всякие решетки и бронедвери нарасхват, «лимончик» имел бы шутя. Магазины, банки, офисы зарешечиваются, да и жильцы, кто посообразительнее. Я тебя познакомлю с кем нужно…

—    Да куда уж мне до «сообразительных», — морщился Федор Васильевич. — Решеток только недоставало… А мать, дом, хозяйство — на кого? Ту же Сиротку, в конце концов?

—    На ней шуба, знаешь, на сколько потянет? «Лимон» верный!

—    Что ты городишь? Куда это ты клонишь? — насторожилась мать.

—    Да нет, это я так, к слову…

Побыв денек-другой, отметившись на дискотеке в клубе, Валерий опять исчезал. Надолго, недели на три-четыре, а то и больше.
А дела в совхозе день ото дня шли хуже. Собственно, совхоза уже не было, только называли его так, по старинке.

Теперь хозяйство именовалось «АО» — Акционерное общество. Тот, кто отказывался войти в АО, мог получить заработанный, смотря по стажу и специальности, пай. Но не деньгами — денег в кассе давно не было, а натурой: взять корову, тракторишко или еще какую-нибудь технику. И землю в аренду, земли хоть сто гектаров — вон ее сколько «гуляет*»! Кое-кто так и сделал: привел из общего стада корову, а то и две, но, прикинув, что с одной косой-литовкой их не прокормить, пустил дойных коров на мясо: продать его было выгоднее, чем возиться с кормами и молоком. Не было толку и с арендованной землей: семена, удобрения и гербициды, солярка и бензин оказались не по карману, брать в АО бесплатно, по знакомству технику для обработки не всегда удавалось, а покупать свою, брать в банке кредит — через год требовалось вернуть его чуть ли не в двойном размере; можно ли за год получить на земле такой навар?! И начали сужаться фермерские поля, затягиваться бодяком и сурепкой…

Оставшееся без государственной помощи Акционерное общество свободных землевладельцев не сводило концы с концами. Перестали сажать картофель: единой заготовительной организации теперь не существовало, а спиртзавод, забиравший ранее львиную долю урожая, почти остановился, не выдержав конкуренции с более дешевой закордонной водкой. Продолжали кое-где сеять лен, но текстильные фабрики, оставшиеся без среднеазиатского — теперь заграничного! — хлопка, распустили рабочих в бессрочные неоплачиваемые отпуска, сидели без денег и за тресту не платили. Молокозавод отказался принимать молоко: на импортном сухом порошке работать оказалось выгоднее. Решили продавать в городе прямо с машины — санэпидемстанция запретила торговлю в розлив, только пастеризованное в бутылках и пакетах. Пришлось продать леспромхозу бульдозер и три трактора-колесника, чтобы выплатить зарплату, законсервировать начатое строительство детского сада и яслей, прекратить отсыпку дороги… А тут еще беда: уворовали, вывезли заскирдованное в полях сено. И осталось от акционерного стада к весне, и без того изредившегося, чуть больше половины. Страшно было смотреть на отощавших, с выпирающими мослаками ярославок, часть которых не могла стоять, держалась на подвесах, закинутых через балки. Украли не только корм — воровали и саму скотину: к отстоящему в стороне от домов животноводческому комплексу подъезжал тягучими осенне-зимними сумерками крытый грузовик с заляпанными номерами, и парни в масках, поигрывая ножами, командовали насмерть перепуганным дояркам: «Ну-ка, отстегните ваши присосы вон от той, что посправнее! Берем ее!»

Теплую неразделенную тушу заволакивали по наклонным доскам в кузов, и машина, не включая фар, исчезала в темноте. А спустя какое-то время так же внезапно появлялась вновь… Так же растаскивали из-под свиноматок едва народившихся поросят. Широко растеклось по деревням воровство, стали обычными взломы оставленных на зиму домов, кражи из хлевов и с огородов — по весне даже выкапывали только что посаженную картошку и рассаду с грядок, чтобы наутро отправиться первым автобусом на городской базар. Каждые три месяца регулярно залезали в магазин…

Поздним предзимьем в деревне появилась бригада белгородских лесорубов, пошел под пилу росший на совхозной земле Кирьяков бор. Иванков не выдержал, пошел к директору.

—    Ну, а что ты можешь предложить? — выслушал его директор. — Где взять комбикорма, чтобы поддержать скотину? А белгородцы в обмен на лес дадут нам корм.

—    Да ведь комбикорм — это урожай одного года, а сосну век растить! Там же озеро рядом, водоохранная зона!

—    Знаю, все знаю. Все ты верно говоришь — а где выход? Ты, Федор Васильевич, хоть пенсию как инвалид войны получаешь, а люди больше года получку в руках не держали…

«Что же все-таки с нами стряслось? — горестно думал Иванков, возвращаясь из конторы. — Отчего все сразу скособочилось, стало оползать, как на песчаном откосе? Если это враг — где он, откуда тянутся его руки, доносится тлетворное его дыхание?»
Вспомнилось ему, как, будучи мальчишкой, ездил с отцом к двоюродному брату отца, жившему на Волге. Дом стоял на высоком берегу, откуда открывался великолепный вид на заволжские дали, заливные изумрудные луга с зеркальцами пойменных озерков, на проплывающие белые пароходы и дымные буксиры, натужно тянущие в верховья наливные баржи и расшивы. Глаз было не оторвать от такого приволья, от просторов могучей реки, широко раскатывающей эхо пароходных гудков!

Но в доме дядьки с некоторых пор поселилась беда. От каких-то глубинных, вдруг пробужденных неведомо чем, непостижимых сил гора тронулась с места, начала оползать. Трудно было представить, как где-то в ее недрах пришли в движение улежавшиеся в веках слои земли, видные на обрыве, как на срезе пирога. Дядька показывал гостям, как съехал ближайший склон, похилился сарай. Да и дом набекренился, и как ни старался дядька сохранить в нем былое благополучие и уют, как ни подмазывала хозяйка трескавшуюся печь, все было бестолку, дом все более полнился тревогой от ставшей ненадежной почвы под ногами, съехавшей так, что и тарелку супа нельзя было выхлебать, не придерживая ее рукой.

—    Перебираться надо тебе, братка! — покусывал губы отец.

—    Оно так, конечно, — неопределенно соглашался дядька. — Только куда, Васек, нам деться? Не найдешь лучшего места во всем Поволжье. И отец, и дед тут жили… Может, успокоится.

«И у нас вроде этого, — размышлял Иванков. — Вроде в доме все по-прежнему, а сочится, заползает в него горе, ночами не можешь уснуть… И дело, конечно, не только в Степе — зыбается под ногами, уходит почва… »

Тревожно было и за Валерку, настораживали его шальные заработки. Иванковы-старшие знали, что большие деньги даются только еще большим трудом, а Валерка, судя по всему, был не слишком утружден его таинственным «бизнесом»: он пополнел, порыхлел, утратил остатки чего-то деревенского, отличающего человека «от земли», приобрел длинное и широкое, будто с чужого плеча, темно-вишневого цвета пальто, в котором он, не отличавшийся ростом, смахивал на приземистый шкаф, от него исходил устойчивый запах какой-то дорогой, по-видимому, парфюмерии. В деревне он пренебрежительно сторонился домашних мелочливых дел, убеждая родителей, что лучше купить новое, чем заниматься починкой старья, «ставить новые латки на старые заплатки», предлагал для этого свои деньги. Владение деньгами, заслонившими в новом рыночном укладе все прочие привычные общественные ценности, ставшими в жизни главным, наполняло его самодовольной уверенностью в своей сообразительности и значительности, в умении жить, он почти не скрывал пренебрежения к лишенным хватки неудачникам, «бестолковой» толпе, скатывающейся в нищету.

—    Не пойму, отец, чего ради ты ходишь на мехдвор, ведь тебе там больше года не платят ни копья? — удивлялся Валерка.

—    Что же теперь, по-твоему, бросить пахать? — сердился Федор Васильевич. — Надо кому-то технику поддерживать в порядке, и так полпарка стоит, нет запчастей…

—    И что ее пахать, если это невыгодно? Раз банкроты — закрывай ворота! Ищи дело прибыльное!

—    «Прибыльное»… Торговать, что ли? Не пойду же я с редькой стоять!

—    А почему бы и нет? — круглил глаза Валерка. — Сейчас вон помидоры дороже бананов. Поставь вторую теплицу, отопление сделай, чтобы пораньше созревали, — и вперед! Если деньги нужны — я помогу. Окупятся!

—    Нет уж, уволь! Это не по мне. Не может такое долго продолжаться, чтобы деревня без призора мыкалась. Кончится это недоразумение. Недо-разумность новой власти. Иначе страна по миру пойдет.

Родители привыкли, что Валерий подолгу не появлялся в деревне, но, когда он не приехал на Новый год и даже не поздравил, — встревожились, не случилось ли что? Время-то уж очень страшное, смутное… Послали телеграмму — без ответа. И Федор Васильевич не выдержал, поехал к нему сам. Давно не бывавший в городе, он не узнал его. Улицы были заставлены зарешеченными ларьками и будками самого различного вида и размера, среди них были даже морфлотовские металлические контейнеры, но ассортимент товара в них был примерно одинаков: сигареты, жевательная резинка, шоколадки, в основном же всевозможные бутылки со спиртным, все импортное, с броскими этикетками на непонятном языке. То же было и в киоске «Союзпечать» на автовокзале, сохранившем вывеску, но предлагавшем все тот же «джентльменский» набор товара… Газеты продавались теперь на широких развалах — их было много, самых разных, на них рядом с портретами политиков и рекламными объявлениями соседствовали обнаженные красотки, с деланной стыдливостью прикрывавшие свои прелести, но не стеснявшиеся, однако, демонстрировать пышные бюсты и полушария холеных гладких ягодиц — воплощение свободы печати и гласности… Центральная улица превратилась в сплошные торговые ряды: стоявшие шпалерами люди продавали с рук тряпье и съестное, купленную в магазинах водку, шерстяные носки и квашеную капусту, кипятильники, кружки колбасы и моченые яблоки, электролампочки и те же сигареты — чего тут только не было… Размашисто работая тяжелой челюстью, выдувая из жвачки омерзительные белые, как у лягушки в весенней канаве, пузыри, парень в дубленке торговал с лотка деревянными лакированными матрешками с аляповато намалеванными лицами ушедших и ныне действующих политических деятелей, треугольными алыми вымпелами «Лучшему токарю», «Лучшему сборщику», воинскими значками «Отличный связист», «Отличный сапер», медалями «За отвагу», «За боевые заслуги», орденами «Красная звезда», «Отечественная война»…
Потрясенный увиденным, Иванков смотрел то на жвачного продавца, то на его товар.

—    Чего выставился, дед? — небрежно процедил парень. — Хиляй дальше по тракту!

Неподалеку прогуливался молодой милиционер.

—    Старшина! Да что же это такое?! Куда ты смотришь?!

—    Свободный рынок, отец, — махнул рукой милиционер. — Все продается, сам знаешь, и честь, и совесть, и убеждения…

—    Так это же пра-ви-тельствен-ные награды!

—    У самого душу воротит, — поморщился старшина. — Нет указаний, не запрещено…

—    Того правительства давно уж нету! Проснулся, законник! — бросил вслед Иванкову ободренный ответом милиционера продавец.

Пробираясь меж людей, толпившихся на грязной, замусоренной пустыми ящиками и коробками улице с затоптанными рваными газетами и картонками, Федор Васильевич близко видел лица и глаза продрогших продавцов, проникся к ним жалостью: «Тот выродок не в счет… Но ведь для многих, оказавшихся здесь поневоле, это, наверное, единственная возможность получения каких-то средств существования для того, чтобы пережить «реформы»…

—    Иванков Валерий? — переспросила в секретариате техникума девица с кудряшками свежей завивки, принялась перебирать бумаги. — Он больше не учится, отчислился.

—    Как так… отчислился?! — изумился Федор Васильевич.

—    Да уж почти год назад…

Общежитие техникума, потесненное какой-то фирмой с вывеской на иностранном языке, занимало теперь меньше половины корпуса.

—    Иванков выписался, — сообщили Федору Васильевичу в комендант ской, — выехал в связи с отчислением из техникума.

—    Да где же он теперь?

—    Ну, это уж вам лучше знать, он ваш сын…

Выручила старая вахтерша, сидевшая в застекленном закутке.

—    Валерка-то? Как же, знаю. Женщина тут одна все к нему ходила, он к ней переехал. Тут недалеко, за аптекой. Адрес оставил, если кто спросит.

Она долго объясняла, как пройти, наконец вышла на крыльцо и даже проводила до угла.

Хозяйка оказалась дома. В небольшой опрятной квартирке стоял тот же знакомый запах, который исходил от Валеркиных вещей. Стенка с хрусталем, большой телевизор, какая-то музыкальная техника с колонками, стоящими по углам стенки… Миловидная молодая, но явно старше Валерки женщина с прямыми светлыми распущенными по плечам волосами (кто такой и что нужно гостю?) подтвердила — да, здесь… жил. Но вот уж третий месяц, как исчез. Ушел утром и не вернулся. Милиция знает.

Дежурный отделения оценивающе оглядел Федора Васильевича, полистал журнал, нашел нужное, посмотрел на него еще пристальнее.

—    А вы кем ему доводитесь? — И, смягчившись, продолжал: — Вы только не волнуйтесь, папаша. Еще ничего не известно. Будем надеяться, все обойдется. В розыске он. Вернулся из Турции и вскоре исчез.

—    Из Турции?! Да как он туда попал?

—    А вы что — не знали? Как и другие такие же, «челноком». Мотаются туда за куртками, за шубами, а здесь делают «бизнес». Сейчас выехать за кордон просто.

—    Куда же он мог деться?

—    Вот если бы знать… Выясним, папаша, не волнуйтесь. У нас таких восемьдесят три. Находим… иногда. В основном всякие разборки. Вот они нам где, эти разборки, — дежурный провел ребром ладони по горлу.

Оставив адрес, чтобы милиция могла сообщить о результатах розыска, Иванков поплелся на автобус. Жена поручила ему кое-что купить, но ни сил, ни желания шляться по магазинам не было.

Потрясенный и подавленный услышанным, вскрывшимися подробностями жизни сына, которые тот утаил от родителей, неожиданно обрушившейся бедой, он отрешенно брел по улице, его раздражала рыночная толчея, но еще страшнее, пожалуй, было бы сейчас остаться в одиночестве…

«Как сказать Насте? — размышлял Иванков, трясясь в автобусе. — Что же такое: в мирные дни исчезают люди… Ну, в войну, когда миллионы людей были ввергнуты в кровавую бойню, это еще могло быть: без документов уходили на задание, попадали в плен, погибали под бомбами в санитарных поездах… Но сейчас? Кто толкнул Людей в эти «разборки», пробудил и поощрил в них темный инстинкт стяжательства?»

Совершенно разбитый, обессиленный, с головной болью и ноющей от усталости ногой, поздно вечером добрался он до дома. «Не застал я его, — сказал он истомившейся в ожидании Насте. — Утром все расскажу. Не могу сейчас… »

Отказавшись от ужина, он повалился на постель, но заснул лишь под утро? Притворяясь спящим, он слышал, как вздыхала, ворочалась и тоже не спала сердцем угадавшая беду Настя.

Оба они знали, что Валеру уже не найти, не вернуть. Думать об этом было страшно: жил человек и вдруг исчез, и ничего от него не осталось, даже могильного холмика. Знали, но помалкивали и делились только надеждами. Но их было мало, становилось все меньше. В доме надолго воцарилась тишина. Настасья Петровна почернела лицом, замкнулась, уединялась, если Федор Васильевич был дома, во дворе. Он находил ее, заплаканную, то у коровы в хлеву, то в старой бане у Сиротки — медведица подсовывала под ее руки лобастую голову, участливо постанывала и тыкалась большим влажным носом в колени. Стесняясь мужа, Настасья Петровна виновато силилась улыбнуться, украдкой смахивала слезы, чтобы не огорчать его, бодрилась: «Иду, иду, Феденька, я сейчас… Бог даст, все обойдется. Идем…»

Вернувшись однажды с работы, Федор Васильевич застал жену лежащей на диване в верхней рабочей одежде — в сбившемся платке, в ватнике, в валенках с галошами, так, как она обычно возилась во дворе. Подобное она никогда себе не позволяла. Иванков метнулся к ней — что с тобой? Боясь пошевелиться, она скосила на него страдальческие глаза: «Грудь мне… разорвало, Федя… Боль такая — все горит… Видно, конец… Сердце… »

Он выкатил еще не остывший мотоцикл, помчался вызывать «скорую» и к фельдшеру. Но фельдшера дома не оказалось, а приехавшая через час из города «скорая» ничего сделать уже не могла…

Все разом рухнуло, и Федор Васильевич растерялся. Какой дом в деревне без женских рук? Скотина, кухня, неисчислимые домашние дела — все держалось на Насте. Как теперь со всем этим управляться? Он тут же оставил работу — да ее, собственно, и не стало: техника без запчастей приходила в негодность, частники—владельцы тракторов-колесников старались обходиться своими силами и редко прибегали к услугам состарившегося мастера. Корову, нетель и овец он на другой же день отвел к троюродной племяннице Анюте, которая несколько лет назад, приехав погостить к Иванковым, прельстилась красотой здешних мест и купила подвернувшийся дом на другом конце улицы, переехала сюда с мужем и дочкой из своей избы на волжском берегу. Денег он с нее не взял — какие у них деньги? Договорились, что Анюта будет носить ему по паре литров молока в день. Себе он оставил только собак и Сиротку — с ней была связана память о Насте, выкормившей ее и привязавшейся к необычной питомице.
Похоронили Настю рядом со Степой, там же отвел себе место и Федор Васильевич, расширив, насколько это было можно, оградку. Все хлопоты по поминкам взяли на себя Анюта и Шура, соседка Иванковых, с которой Настасья Петровна всегда делила по давней дружбе все возникавшие по хозяйству затруднения. Федор Васильевич только показывал, топчась отрешенно, как во сне, где что взять.

— Выпей еще, Василич, — уговаривали его на поминках соседи. — Выпей, а то не заснуть тебе, отдохнуть ведь надо, совсем с лица спал, почернел весь… Что уж теперь поделаешь? Бог выбрал нашу Настену, послал ей быструю смерть. Хороший, святой она была человек, пусть земля ей будет пухом…

Осталась охота. Как когда-то в юности, Федор Васильевич целыми днями пропадал в лесу. Но это уж была совсем другая охота, чем в те далекие годы. Люди, охотящиеся всю жизнь, знают, как это увлечение, движимое, как любое другое, велением души, меняется по существу своему с возрастом. Пришла поздняя осень охоты Иванкова, наполнившая его тихой радостью единения с природой, благостного ощущения ее постоянства, верности своим привычкам и повадкам ее диких обитателей; теперь охота врачевала тишиной и одиночеством, воспоминаниями о прошлом, раздумьями о пережитом…

Набросив смычок, он не порскал, не горячил гончих, предоставляя возможность им самим разобраться в жирах зайцев и лисьих нарысках, не спеша брел им вслед, а когда они, взбудив зверя, наполняли лес голосами, садился, наслаждался музыкой гона, в котором захлебывающиеся на высоких нотах, горячие всхлипы Будишки сочетались с басовитым, рассудительным бамканьем Будилы. Гончие сидели на следу вязко, порой сходили со слуха, снова приближались, Иванков терпеливо нажидал зверя, а когда добывал — этим ограничивался, накликал гончих, усаживал их в коляску и рулил к дому, чтобы сберечь силы собак для следующей охоты.

Близился конец сезона, когда Будишка, более старательная и мастеровитая в доборе зверя, взбудила и помкнула лису. К ней подвалил Будило, и гон начал удаляться. Иванков понял, что лиса повела к Вязихинским болотам, где они любят водить на кругах собак, и пошел к оставленному мотоциклу, чтобы подъехать поближе, перехватить зверя. Гон почти сошел со слуха, когда в той стороне раскатился дуплет, и собаки вскоре смолкли. Кто-то из-под его собак взял зверя? Тогда собаки должны скоро вернуться. Он потрубил, подождал. Гончих не было. Покричал, потрубил, посигналил мотоциклом — собаки знали и этот звук, — однако никто не появлялся. Хоть бы кто-нибудь из них, выжлец или выжловка!

Он изъездил округу, трубил, стрелял — все тщетно. Зимний день короток, быстро темнело. Может, он как-то разминулся с ними, разъезжая на мотоцикле, и они вернулись домой?

Уже по темноте попыхивая фарой, он на остатках горючего в баке добрался до деревни. Смычка дома не было.
Несколько дней он мотался по окрестным деревням, расспрашивал, не видел, не слышал ли кто-нибудь о его гончих. В Вязихе ему сказали, что наезжали незнакомые охотники на «рафике», с ними были собаки, в том числе и черно-пегие, в румянах, похожие на его. Неужто эти «охотники» мало того что перехватили зверя, словили и собак?

Пришлось поехать в город, чтобы поставить в известность Общество кровного охотничьего собаководства. Знакомые в Обществе ахали, сочувствовали, возмущались, обещали по возможности помочь. Город жил суетливо, лихорадочно, надеждами на лучшие времена, люди были взвинчены ежедневными сообщениями об убийствах, грабежах и разбоях, никакой уверенности в счастливом исходе не было — до собак ли сейчас?

Ничего нового не сказали Иванкову и в милиции: дело Валеры не закрыто, продолжается розыск, о результатах, если таковые будут, сообщат…

Добравшись до деревни, Федор Васильевич долго сидел в нахолодавшей горнице, не зажигая света. На душе было муторно. И, не затевая ужина, лег спать.

У него оставалась неиспользованная лицензия на куницу, — некстати запустовала Пурга, потом эта неожиданная пропажа гончих, поиски… Не выдавалась и погода…

В канун закрытия сезона сильно растеплило, побежала, как в марте, капель, на подталых дорогах появились просовы. Из аспидно-сизого, низко насунувшегося неба пал липкий снежок, прикрыл расползшуюся многоследицу. Наконец-то порошка! И какая — печатная!
Продолжение следует
Рисунки Б. Игнатьева

Вы можете пропустить чтение записи и оставить комментарий. Размещение ссылок запрещено.

Оставить комментарий