Такая вот джейранья судьба

Автор: Н. Верещагин.

1937 год. Промоина.

На гладкую, как доска, Мильскую степь, что лежит в углу между Курой и Араксом, обрушился ве­сенний ливень. Вертикальные струи воды образовали сплошную жест­кую щетку, стоявшую три часа подряд. Пересохшая глинистая почва не впиты­вала влагу, и на поверхности обширных пространств, заросших сизой полынью, образовалось мелководное море луж. Вода искала убежища, она проникала в трещины, размокая и спаивая их края, заливала норки тарантулов, тушканчи­ков, песчанок, полевок. Десятки и со­тни тысяч норных хозяев оказались вне­запно без крова. Одни из них успевали устроить временные земляные пробки, пережидая опасность, другие выплы­вали наружу и, забыв на время о воз­душных врагах и пище, искали убежи­ща в кустиках травы.

В одном из участков южнее озер Ахгель вода обнаружила ничтожный ук­лон и нащупала маленькую ложбинку. Ожив, она потекла легкой струйкой, унося частички грунта-лесса, способ­ного образовывать щели, просадки, промоины с вертикальными стенками от нескольких метров до сотен метров высотой. Наша промоина оказалась в два метра глубиной и шириной в пять. Маскируясь в ровной щетке полыни, она была совсем незаметна с поперечных сторон, а по меридиану — метров сто длиной. Поток вскоре иссяк. Уже через сутки на обсохшем днище промоины ползали свалившиеся в нее черепахи, краснобрюхий полоз, гюрза, ушастый еж, зеле­ные жабы и жуки-чернотелки. Это была мелочь; промоине требовалась более солидная жертва. Промоина просто ждала…

Магистральный канал Мильских хлоп­ковых совхозов тихо катил на север кофейную гущу вод древнего Аракса. В струящемся мареве летнего утра в ро­вной, как аэродромное поле, степи чуть проглядывались сглаженные столетия­ми валы развалин средневековой Урень Калы и три бугра — огромных кургана Уч-тепе. К западу, слегка под­нимаясь к увалам предгорий Карабаха, расстилалась уже пожелтевшая Мильско-Карабахская степь.

Из ворот главного хутора показался легковой открытый фордик и, переехав мост, направился по пыльной дороге к северу. В нем сидели трое.

—    Иван, — обращаясь к шоферу, про­изнес тучный, начавший чуть седеть брюнет, — давай прямо на Шапарты, туда, где была тройка.
—    Баш уста, Карим Мамедович, — почтительно буркнул Гричук, круто за­бирая с дороги влево и вжимая педаль газа.

На заднем сиденье свободно разва­лился маленький, округлый саранчист Эмин Бейли с быстрым взглядом насупленных глаз и с выпяченной нижней губой. Мягкими, как у попа, пальцами рук он ласкательно перебирал то щи­колотку закинутой на колено ноги, то спуски лежащего сбоку дробовика.

Вокруг, покуда хватал взор, на жел­тых стеблях овсюга, дикой пшенички, живородящего мятлика, веточках сизой полыни висели бесчисленные по­лосатые раковинки степных моллюсков-гелицелл и какие-то темные грозди.

Шины монотонно шуршали, подми­ная траву, и сотни темных телец — спуг­нутых кобылок нестадных саранчовых разлетались в стороны, как брызги луж.

На четких полосах следов колес дру­гие тысячи раздавленных живых су­ществ — ракушек и прямокрылых — мгновенно превращались в быстро под­сыхающую массу смятых комочков из­вести, хитина и белка.

По укоренившейся профессиональ­ной привычке саранчист изредка по­глядывал за борт, ожидая увидеть зна­комые «кулиги» — скопления саранчи — марокканской кобылки.

Настроение у всех троих охотников было бодрое и еще улучшалось от быс­трой езды, яркого света, степного про­стора и предвкушения бешеной гонки.

Быстро разогревало, и в воздухе по­явились разные летуны. С мягким шелестом проносились над машиной крупные цикады. Иные, как пули, шлепа­лись в лобовое стекло, оставляя на нем грязные брызги. С грозным жужжанием пролетали черные осы-сфексы и нежно стрекочущие крыльями стреко­зы, виртуозно избегавшие молниенос­ным маневром, казалось, неизбежных столкновений.

Тронув плечо шофера, Эмин Бейли безмолвно указал на светлое пятныш­ко, чуть заметно выделявшееся в полу­километре на серовато-желтом фоне травы.

— Джейран киче, наверно, найдем молодого, — быстро определил он.

Тупой нос фордика послушно завер­нул влево. Через несколько секунд пят­нышко рванулось в сторону и, помелькав белым платочком подхвостья, скры­лось в ложбинке.

Огромный опыт саранчиста и шофе­ра не подвел. «Козлик» остановился точно в участке лежки джейрана, и все трое разошлись в стороны. Первым нагнулся было к приплюснутому кусту плетей каперцов Гричук, но тут же отпрянул с гримасой испуга. Под кустом вместо джейраненка виднелась серая спираль тела гюрзы. Подбежавший Эмин прижал гадину концами стволов своей фузеи, и она с грозным шипени­ем стукнула два раза пастью о вороне­ную сталь, оставляя на ней потеки свет­ло-желтого яда.

Свободной рукой Эмин схватил змею за извивающийся хвост и, явно рисуясь перед товарищами, поднял чудовище на вытянутой руке. Змея, извиваясь, пыталась подняться до кисти руки, но доставала лишь до половины своего тела и, бешено кусая воздух, вцепи­лась одним зубом в собственный бок. Отброшенная на чистую площадку, она, грозно подняв голову, попыталась уд­рать, но Гричук тут же ухлопал ее мон­тировкой.

Иманов, отойдя за машину, чуть не споткнулся о джейраненка. Колеса про­шли всего в полуметре от детеныша. Пред людьми, в тени кустика древо­видной солянки лежало милое беспо­мощное существо. Уже облизанный и обсохший джейраненок, подогнув нож­ки и вытянув шею, старался слиться с землей. С закрытыми глазами он создавал себе иллюзию невидимости.

Быстро нагнувшись, Эмин бережно подхватил джейраненка и уложил в ма­шину, прикрыв его брезентом. Затем охотники двинулись дальше. Козленок чуть вздрагивал временами на старых выбросах нор песчанок и тушканчиков.

Облезлые, с отвисшими сосками ли­сицы, завидев машину, поднимали над травой ушастые головы, соскакивали с лежек и неохотно прятались в свои бло­шиные норы.

Откуда-то спереди донесся гортан­ный тревожный крик, и невдалеке на холмике показалась стоящая на страже рыжая фигура огаря. Птица подпусти­ла фордик метров на пятнадцать и, растерянно ткнувшись сперва в нору, отбитую у барсука, полетела в сторону над самой землей.

— Ать! Мясо сейчас как у карги (во­роны), — с презрением молвил Има-нов, поведя (для практики) стволами за летящей птицей.

Машина легко катилась под уклон над оврагом Шапарты. Из-под колес вне­запно выскочил стрепет и, слегка взма­хивая, как курица, крыльями, отбежал в сторону. Метрах в трехстах, чуть в стороне от маршрута, из травы подня­лись шесть палевых пятен. Фордик вздрогнул и стал разворачиваться на­право. Пятнышки зашевелились, по­плыли над травой, потом замахали бе­лыми платочками, удаляясь к холмам. Гричук дал полный газ и уперся, вытя­нув ноги. Он зарядил ружье и положил рядом патронташ с картечными заря­дами. Стрелка спидометра танцевала между 60—70 км. Вскоре стало отчет­ливо видно, что убегают три больших козла, две беременные самки и одна молодая.

Они были бы уже давно в пределах выстрела, но лоснящаяся трава давала пробуксовку и фактическая скорость падала. Звери между тем быстро сла­бели. Они высунули языки и тяжело дышали, самка начала отставать. Эмин Бейли жадно вглядывался в упругие крупы и белые фартучки, ритмично поднимавшиеся и падавшие над степью. Временами он хватался за кар­ман, нащупывая складной нож, обли­зывал края рта, как бы предвкушая соч­ность горячего шашлыка. По эмоциям это была странная смесь нетерпения голодной гиены и охотничьего азарта хищного примата.

Иманов молчал. Он выставил свой 12-калиберный Зауэр сбоку от лобово­го стекла и, упершись локтями в край дверцы, застыл в ожидании момента. Фордик настигал джейранов. Через несколько секунд можно будет стре­лять по самкам, но впереди внезапно что-то произошло. Все три самца за­медлили свой неистовый бег, самки проскочили вперед, а затем как-то не­заметно свернули в пологую балку и исчезли. Теперь перед машиной оказа­лись только сильные козлы, помчавши­еся с прежней быстротой. Они явно пожертвовали собой ради спасения подруг.

Гричук прибавил газа, и рука быва­лого водителя привычно отвела корпус машины влево, облегчая прицел.

Иманов мгновенно посадил на мушку белый фартучек заднего козла и нажал спуск. Треска выстрела никто не услы­шал. Обгоревшие порошинки, скольз­нув по лицу стрелка, не помешали ему увидеть, что в пятидесяти метрах, во­лоча парализованный зад, (поднимался и падал джейран. Иманов шумно вздох­нул и самодовольно откинулся на си­денье, выпятив полный живот.

Из приторможенной машины выско­чил через борт Эмин, на ходу открывая перочинный нож. Схватив козла за рог, он дважды полоснул лезвием по клоко­чущему горлу газели, бормоча имена Аллаха и Пророка. Расширенные от ужаса глаза джейрана быстро тускне­ли, он рванулся раз, другой и затих.

Преследовать остальных зверей не стали и повернули домой. Что-то под­сознательное, как налетевшее облач­ко, после короткой охотничьей встря­ски испортило настроение директора совхоза.

Он попробовал отвлечься, вспомнить приятное.

— Что ж, результаты этого года не так уж плохи. По счету это сто третий джейран, а впереди еще шесть месяцев. Насколько же я превзошел своего отца и деда — беков Имановых. Каж­дый из них за всю жизнь загонял с подставами и собаками по 200—250 зве­рей, а я уже шестой год беру по 300.

Фордик между тем уже въезжал в ворота главного хутора.

У дома директора в узенькой полос­ке тени сидел на корточках молодой, полувоенного вида, блондин, стриженный ежиком, с полевой сумкой через плечо, в коричневых крагах и галифе. Рядом лежал его рюкзак. Мельком взглянув на него и мгновенно подавив беспокойное любопытство, Иманов вы­лез из машины и, неся дробовик гори­зонтально за погон на вытянутой руке, как нечто лишнее, прошествовал к себе.

Эмин ухватил добычу за заднюю ногу и с помощью Гричука затащил ее в тень под навес. Детеныша он поместил в затененный уголок сарая.

Приезжий подошел, приветливо здо­роваясь, и отрекомендовался энтомо­логом из Москвы, ведущим в степях Закавказья биологическую съемку. Эмина это сразу как-то успокоило. Он даже повеселел, узрев в приезжем кол­легу по профессии.

Шофер завел машину в гараж, вы­мыл руки, подвесил джейрана с по­мощью распорки к столбу во дворе за домом и быстро освежевал. Эмин, за­сучив рукава коломянкового пиджака, уже резал лучшие куски тушки и скла­дывал их в широкую деревянную миску. Туда же он нарезал массу лука и, густо посолив, тщательно перемешал заготовку. Разложенный Гричуком костер быстро пожирал поленья тугайного то­поля, оставляя крупные яркие угли.

Вот уже нет пламени, дыма, и угли пышут жаром, раздуваемые жестяным подносом, готовые принять первую порцию шампуров.

Приезжий поднялся на второй этаж к Иманову. Директор принял энтомолога на веранде и с заметным интересом выслушал его сообщение о научных за­дачах и исследованиях.

—    Конечно важно в перспективе знать, что будет в степи после ее оро­шения, какие животные исчезнут, какие появятся вновь, — подтвердил он.
—    У нас тут их много — и насекомых, и змей, и птиц.

Разговор, однако, не клеился. Има-нова почему-то слегка смущал этот молодой москвич, явно заручившийся в Центре какими-то рекомендациями и полномочиями из Наркомата в Баку. Неожиданно выяснилось, что сам био­лог — охотник и был бы весьма не прочь составить при случае компанию при охоте на джейранов. Это было уже веселее. Директор совершенно рассла­бился и подумал: «Если угостить этого парня разок тонной охотой, то можно будет, пожалуй, придать последующим поездкам видимость законности… Тут будет замешана наука, и это хорошо. Ведь Баку, наркоматские начальники, родня все время просят и требуют пос­тавок джейранятины — то на свадьбу, то для разных угощений. Хоть режь со­бственных барашков… Беда!.. »

Он стал охотно делиться дотошными познаниями о гонках. Энтомолога ин­тересовало все: скорость джейраньего бега, продолжительность гонки, вынос­ливость зверей, дистанция стрельбы, снаряжение и прочее.

—    Гнать долго, дорогой, не нужно. Я этого не люблю; четверть часа — не больше. Долго гонишь — зверь потеет, мясо становится невкусным, обливает­ся кровью, темнеет, понимаешь. Стре­лять нужно картечью, как волка, штук 30 на заряд; стреляешь метров на 40—50, не дальше.

В садике под ветками шелковицы, бросавшей прохладную тень, за горя­чим шашлыком и холодным пивом раз­говор пошел свободнее, живее. Эмин Бейли вспоминал о занятных эпизодах в саранчовых экспедициях по Северно­му Ирану. Приезжий рассмешил всех несколькими серийными анекдотами. Развеселившийся Иманов пообещал устроить дня через два новую охоту, а пока предложил москвичу устроиться в комнате для приезжих и отдохнуть.

В новую погоню выехали вчетвером к востоку от совхозных полей в Мильскую степь. За рулем теперь сидел другой шофер, хамоватый, но дельный Яхья с изрытым оспой лицом. Москвич, к изумлению спутников, вытащил из рюк­зака и сложил совсем коротенькую зауэровскую двадцатку. Эмин восхитился такой метаморфозой, посчитав ее за благо.

Первый же встреченный козел ходко утекал по полынной степи, но фордику бежалось здесь легче, и зверь, каза­лось, был обречен. Он почти спасся, пересекая напрямик песчаный оазистый участок с выдувами и буграми у побе­гов солероса. Однако Яхья, быстро объ­ехав коварный участок, нагнал газель, и Иманов дважды запалил метров на шестьдесят. Картечь легла почему-то стороной, вздымая фонтанчики пыли, и джейран остался невредим. Казалось, он опять оторвется, но в это время про­звучал легкий хлопок из двадцатки, и козел сразу осел задом, беспомощно перебирая передними ножками. Далее все повторилось, как два дня тому на­зад. Но теперь за рога ухватился Яхья, а заклинания и прирезку вновь провел Эмин Бейли.

Возбужденные удачной гонкой, охот­ники подъехали к большому одинокому дереву, бросавшему благодатную тень.

Чудом выросшая, или посаженная, в центре степи фисташка (саккиз агач) с жесткой кожистой листвой была священной и почиталась кочевниками. На ее ветвях мочалились отбеленные до­ждями, солнцем и ветрами бело-розо­вые тряпицы, какие-то колокольчики, детали самописцев от шаропилотов — приношения Аллаху.

Стаканы горячего чая из термосов взбодрили охотников на новые подви­ги. На горизонте, приподнятые маре­вом, иногда проплывали тонконогие, казалось близкие, силуэты, но браконь­еры не поддавались на миражи. Они решили податься к северо-западу, в сторону камышей озер Ах-гель, подпи­тываемых водами Тертера.

Солнце припекало все сильнее, и в лица били завихрения струй горячего воздуха. Внезапно все четверо как-то разом заметили поднявшуюся невда­леке с лежки группу газелей. Четыре взрослых козла и три самки несколько секунд стояли, присматриваясь к тихо журчащему экипажу. Потом, задрав хвосты и несколько раз подпрыгнув на месте, помчались наперерез автомо­билю.

По древнему инстинкту, привычке, унаследованной от далеких предков, они стремились сейчас выяснить скорость и намерения появившегося в их владениях нового существа.

Яхья моментально дал газу, но то ли барахлило сцепление, то ли семерка была особо быстронога, но газели пе­ресекли ход автомобиля вне выстрела. Впрочем, браконьеры скоро поняли причину — под ними было засоленное пространство, заросшее жирной солян­кой, и колеса незаметно буксовали от смазки. Потом снова пошел твердый участок с полынью и древовидной со­лянкой — карганом, и желанная добы­ча сразу приблизилась до сотни шагов. Казалось, уже можно стрелять, и две пары стволов выглянули из-за борта. Внезапно машину так резко подбросило и тряхнуло на старой барсучьей норе, что безупречная сталь рессор глухо взвыла от чудовищной перегрузки. Оба энтомолога каким-то чудом не были выброшены за борт. Иманов и Яхья не обратили внимания на встряску. Первый испытывал в бешеной гонке очередное забвение от наплыва черных дум, второй просто вошел в первобытный азарт, когда забывается все. Его взгляд на какую-то долю секунды скользнул вниз на шкалу спидометра и уровень бензина. Эта доля решила судьбу всех четверых.

Джейраны, летевшие карьером с воз­можной для них быстротой, почему-то взвились в воздух в каком-то странном длинном прыжке, но Яхья уловил только последнюю его сразу и не понял ничего. Через три-четыре секунды перед капотом внезапно открылась промоина, и в следующий миг машина на скорости семьдесят километров в час скользнула в предательскую глубину.

Пережить и понять аварию было суж­дено лишь приезжему энтомологу. Только он инстинктивно почувствовал опасность. Быстрота реакции, свой­ственная молодости, позволила ему в последний момент при подъеме задка автомобиля выброситься вверх и впе­ред, как из катапульты. По инерции он перелетел через край пятиметровой овражины, все еще сжимая в руках двадцатку и раздирая в кровь лицо и руки о сухие стебли полыни, тяжело прокатился, кувыркаясь через голову, по горячей земле.

Позади из промоины поднималось яркое пламя, а над ним клуб черного дыма. Слышался скрежет раздираемо­го металла и какие-то глухие, быстро затихшие стоны.

Вдали, у близкого горизонта на серовато-желтом фоне равнины, мерно поднимались и опускались палевые пятнышки. Степь успокаивалась. Над камышами озер Ах-гель парили чайки и изредка, резко пикируя, завершали свои разбойные полеты болотные луни.

Лесс — осадочная порода из пылеватых частиц грунта, приносимых ветрами. Вернуться обратно
Баш уста — Ладно, будет сделано (азерб. ). Вернуться обратно
Киче — Самка джейрана (азерб. ). Вернуться обратно
Гюрза — средиземноморская гадюка в 1, 5 м длиной. Очень опасна. Вернуться обратно
Огарь — крупная утка-италаказ (тюрке. ) — собачий пестрый гусь. Гнездится в старых норах лисиц и беркутов. Вернуться обратно
По представлениям правоверных, добыча считается съедобной, если прирезку еще живого зверя ведет мусульманин. Вернуться обратно

Вы можете пропустить чтение записи и оставить комментарий. Размещение ссылок запрещено.

Оставить комментарий