Царская охота под Петербургом

Автор: Б. Марков.

Охотничья культура — составная часть общенациональной культуры, и, как бы мы ни относились к охоте, мы не можем игнорировать эту сторону нашей истории, без изучения и сохранения которой наши знания о национальном характере будут крайне не полны. Между тем в России вообще нет какого-либо Национального музея охоты. Это особенно печально потому, что всего лишь в 70 км от Петербурга разрушается уникальный памятник национальной охотничьей культуры. Вдвойне печально, потому что такого класса памятника культуры на территории России больше нет. Печально и то, что крупнейшая лесная держава мира не имеет и общенационального музея леса, который, совершенно естественно, должен был бы находиться в Лисино, составной частью которого мог бы стать и музей охоты. В 70 км от Петербурга расположен поселок Лисино-Корпус, центр учебно-опытного лесного хозяйства, старейшего в России. Территория, на которой располагается хозяйство, когда-то входила в состав Ижорского погоста Водской Пятины Господина Великого Новгорода.

Царская охота - Рисунок Александра Бенуа

Рисунок Александра Бенуа

До XVII в. на месте современного поселка Лисино-Корпус никаких населенных пунктов не существовало. В 1617 г. Ижорская земля, согласно Стол-бовскому миру, отошла к Швеции и вошла в состав провинции Ингерманландия. Ижорский погост получил большую дробность и из него шведскими властями было выделено еще два погоста: Славянский и Лисинский. Последний получил свое название от поселения Лисино, которое в XIX в. носило официальное название Большое Лисино. Село это просуществовало до Второй мировой войны. Ныне не существует.

Шведы проводили жесткую оккупационную политику, постепенно вытесняя из пограничных земель православное население, русских и водь, в Московию, а на освободившиеся земли переводили единоверных шведам финнов из внутренних провинций. Тогда и возникла на Лагус ручье, при его впадении в речку Лустовку, финская деревушка Нейнкаля (в XIX в. называвшаяся Неникюль).

В ходе Северной войны Ижорская земля была возвращена в состав России. Вновь освобожденные земли стали собственностью Российской Короны и щедро жаловались Российскими Государями служилым людям в награду за ратные и прочие труды. Не исключением был и Лисинский погост. Все более-менее продуктивные в сельскохозяйственном отношении земли здесь были розданы. В руках Короны остались только малопродуктивные земли, которые после вхождения в Царствование Екатерины II погоста в состав Царско-Сельского уезда были переданы в ведение Царско-Сельского Дворцового правления. В это же время рядом с Нейнкалей, на правом берегу Лустовки, были поселены дворцовые крестьяне, основной повинностью которых была заготовка дров и леса для Царско-Сельского Дворцового правления. Русская деревня получила название Верхняя Лустовка.

В 1787 г. в результате Генерального межевания земель Лисинского погоста впервые была выделена лесная дача, без лишнего мудрствования получившая свое название по имени того погоста, в состав которого она входила. В 1797 г., после принятия Императором Павлом I Закона об Императорской Фамилии и образования Удельного ведомства, управлявшего всеми нераздельными имениями и имуществами Императорской Фамилии, Лисинская лесная дача вошла в состав Уделов. В 1805 г. дача была передана в Казну и стала называться Лисинской казенной лесной дачей. В те годы дача получила и свою первую лесную администрацию: одного лесничего, двух объездчиков и шестерых сторожей. Для двух объездчиков на территории дачи были построены два кордона: в южной части — на речке Сердце и в северо-восточной части — в урочище Сютти. Эти кордоны существуют и доныне.

В 1803 г. был организован Царскосельский практический лесной институт. Для практических занятий воспитанникам института была передана территория бывшего Царско-Сельского зверинца. Территория явно недостаточная для занятий, поэтому руководство института обратило внимание на ближайшую казенную лесную дачу — Лисинскую. С 1805 г. она стала служить постоянным местом практики для воспитанников. Эта связь института с да маковки сосен. Ступили на влажный мягкий мох. Забулькало. Сердце — стук, стук. Оно ведь охотничье!

Словно нехотя, ночь отходила. Край неба бледно розовел. По мере того как небо наливалось синевою, редела мгла, сосны сбрасывали с себя ночное очарование. Глухарь не пел. Может, и не запоет? Подшумели? Закрадывалось сомнение. И вдруг робко, тихо, неясно донеслось «тэке», как будто кто-то стукнул молоточком. Глухарь проснулся. Напряженное ухо уловило повторение чарующего звука. Чу! Щелкнул ясно, отчетливо: «Тэке! Тэке!» Меня бил озноб. Сколько раз на току, но унять волнение не могу. Вот опять защелкал, задробил и спел. Допотопные звуки перешли в учащенную трель и знакомое страстное коленце: «чу-вы чи-чи, чу-вы чи-чи, чу-вы чи-чи»… Никогда не слышал я ничего более волнующего.

Прошло еще несколько томительных минут, и новая любовная песня полилась по болоту, глухо отозвавшись в стене векового леса. Глухарь «точил»> одну песню за другой, призывно звал глухарку. Мы стали свидетелями сокровенной тайны природы. Красота этих звуков была созвучна нашей охотничьей душе. Казалось, пел весь лес, и ты был маленькой частицей этого волшебства. Из мечтательного состояния меня вывел голос друга: «Один поет, кинем жребий, кому скакать».

Евгений стал скрадывать мошника. Под песню будто какая-то пружина подбрасывала его, и он прыгал три-четыре раза кряду. В его ловких, почти звериных движениях угадывался опытный глухарятник. «Этот убьет глухаря, нипочем не пропуделяет». В тот же миг и я, словно обезумев, прыгнул под песню и начал скрадывать в лад шагам Евгения. Глухарь пел уже близко… Друг остановился и под песню поднял ружье. Я замер под комлем сосны. «После паузы глухарь запоет и Евгений убьет его», — подумал я. Мне стало жаль глухаря: один на току. Я был в отчаянии. «Господи, ну, сделай что-нибудь, ну, придумай. Скорей». Еще секунда… Я уже слышал конец песни — «чи-чи» и хотел крикнуть: «Женя, не убивай его!» — как вдруг Евгений опустил ружье. Я не верил: «Может, руки трясутся, но бывалый глухарятник, неужели оплошал?» Прошло несколько минут. Видимо, в охотнике шла борьба. Он колебался. Неожиданно под песню Женя резко развернулся и тихо, делая опять под песню два шага, поскакал назад. Потом остановился и пошел в сторону костра. Глухарь, словно прославляя подаренную ему жизнь, в едином порыве неистово точил одну песню за другой. Это был гимн всему доброму и прекрасному, что еще чудом сохранилось на нашей земле. Я радовался за друга, и мне удалось пережить и увидеть чувства, созревшие в самых глубоких тайниках человеческой души.

Я хотел уйти, но вдруг услышал знакомый, бархатный, немного грубоватый звук: «ко-ко-ко». Это кополуха призывно, страстно звала мошника. Пение бородатого кудесника, лесного великана, обычно глуховатое и странное, стало величавым и неистовым. Он точил песню за песней, забывая пощелкивать, потеряв всякую осторожность. Казалось, сосны вторили его любовному неистовству. Огромные птицы слетели на землю. Я слышал грохот их сильных крыльев и видел, как глухарка припала к земле. Глухарь страстно запел. Песня затрепетала, забилась. Густые поросли скрыли от меня тайну весеннего ликования. Вдруг стволы сосен порозовели, ярко засверкали. Взошло весеннее солнце. Я слышал, как ослепленные им птицы перелетели в глубь мшарины…
У костра меня ждал Евгений.

— Спорол глухаря, правой ногой ввалился в яму и захряс.

Зачем он меня обманывает? Боится уронить свою славу дельного охотника, но он и так «захряс»? Я положил ему руку на плечо и мягко сказал:

— Женя, кого ты обманываешь? Я был рядом и все видел. Спасибо тебе…

Он побледнел, лицо его дернулось:

— Видел, ну и что, теперь всем скажешь, какой я охотник? Да? Иди, скажи, ничего не забудь. Скажи, какой я разиня… Вам всем глухарей подавай. Вам только убивать. И бахвалиться.

Я его понимал. Он, опытный охотник, бывалый глухарятник, ушел с тока. Охота есть охота! Зачем тогда брать в руки ружье, не спать ночами, мерить по болотам километры? Чтобы увидеть эту красоту?.. Когда я сказал ему об этом, он еще более помрачнел. Глаза сузились, русые волосы упали на лоб.

— Слушай и не перебивай, — сказал он сердито. — Кураж нашел на Винокурова. Скажу все по порядку. Прежде, когда был молодым, я и не думал об убийстве, теперь же выстрелить в глухаря не могу… Мало их, убить последнего глухаря на току… не могу… Избавь Господь! Понимаешь ли ты это? Не могу! А что значит для Винокурова не убить, потерять славу первого охотника в округе? А? И тебе приходилось убивать бедных зайчишек, их все бьют, их можно… А ты в душе смеешься надо мной. Смеешься? Да?

Таким я никогда не видел друга. Евгений продолжал, еще более возбуждаясь:

— Я жизнь прожил в охоте, сызмальства отец водил на глухариные тока. Душа у меня охотничья, горит страсть. Одному Господу Богу известно, как тоскует сердце мое. Частенько вспоминаю, как с батей по болотам хаживали. Однажды по весне я скрадывал на току мошника, ударил его под песню и заранил. Грохнулся глухарь на снег и забил крыльями. Подскочил я, прижал его и так близко увидел глаза, дикие такие, жалостливые. Помню, он, сердешный, пытался поднять голову, а силенок не было, дрожь пробежала по перу, дернулась голова — и затих глухарь. Он показался мне огромным, несказанной красоты и вовсе не черным, как пишут. Очень уж явственно запомнил красные брови, шею, как пепел, и грудь, как сталь с синеватым отливом, и даже кровь на клюве была, как рубин какой… Но глаза… Глаза… В них был ужас и укор нашей бесшабашной страсти. Не могу забыть этого… Подумал — зачем погубил этакую красоту? Уж сколько годов прошло, а глаза его забыть не могу, понимаешь, не могу… Не могу смотреть на убитых глухарей и убивать не могу, и никакой я уже не глухарятник… Был когда-то, да вышел. Не обессудь.

Лицо Евгения ежеминутно менялось: то становилось мрачным, то оживленным. Он привстал, шевельнул угольки. Костер затрещал, заиграл и ожил ярким пламенем. Евгений продолжал:

— Для меня охота — это как волшебство, как праздник какой. Надо уметь натаскать свою собаку, а потом любо-дорого поглядеть на ее стойку, на ее работу. Борзая в поле — это ведь красота несказанная! А смычок в осеннем лесу — дух захватывает! Все требует смекалки, и потому охота — это не баловство какое. Придет время, люди поймут: без собаки нет охоты. Охотились в прошлом с ловчими птицами, много ль убивали, больше для красоты, для куража. Да, было время, были охотники в Першино, в Гатчине, и собаки были, особливо борзые, знаменитые всему миру. Куда все подевалось? Все порушили. Обидно за нашу родимую охоту, за Русь больно. Все терпит Русь, все терпит. Когда ж конец-то? Охотников больше до еды и до выпивки. Все стали продавать: красоту нашу, созданную природой, красоту дедовскую, отцовскую. Не след нам худую славу охотничью иметь… Ну, что, не прав я? А?.. Скажи.

Евгений прав. Вот так уйти от глухаря — один из тысячи сможет. Из тысячи один поймет: охота — это искусство и наука. Винокуров был неправ в одном: есть еще истинно русские охотники, а потому будет жить на Руси охота. И что бы ни делали люди, и что бы они ни говорили, родная природа и охота будут жить вечно.

Евгений, услышав все это от меня, сказал:

— Теперь рассуди сам, мог ли я взять последнего мошника на току… Всем нам надобно молиться, мы все виноваты, что сделали с природой и с Русью. Простит ли она? Простит, она добрая, наша родимая страдалица-мать. Так ведь спокон веку на Руси было… прощать грешных и покаянных…

Евгений вдруг предстал предо мной совсем другим человеком. Для меня это было неожиданно. Может быть, я никогда не узнал бы о нем всей правды, но на охоте душа человеческая раскрывается, как листок от теплого весеннего солнца.

Я обнял друга. Легко нам стало. Живи, глухарь, живи!

Вы можете пропустить чтение записи и оставить комментарий. Размещение ссылок запрещено.

Оставить комментарий